После похорон мулла монотонно прочитал молитву над свежей могилой. Потом он объяснил нам смысл некоторых похоронных молитв и обрядов. Мулла говорил, что Аллах еще раз доказал власть смерти над человеком. – Смерть, ныне вновь явленная нам, должна укрепить в нас веру в ахират. Это вера в загробную жизнь, – говорил мулла. – Мусульмане не имеют права горевать в одиночку. Хотя горе утраты, особенно близкого человека, – чувство интимное, личное, мусульманин должен проявлять выдержку и не избегать людей… Я понимаю, – продолжал мулла, – многим хочется уединиться, выплакаться в темном уголке своего одиночества, но шариат запрещает это. Здесь проявляется еще один глубинный смысл нашей веры. Бремя смерти надо разделять всем вместе, всенародно, дабы знали люди, что она неминуема. Дабы знали все, что никто не вечен. Никто ничего не заберет с собой. Тот, кто хитрит, пытаясь заработать больше благ и славы, обманывает в первую очередь самого себя. Все мы лишь временно находимся на этой бренной земле. Вот место, куда мы придем на вечный покой. От этого никто не уйдет. Вот место, где мы все равны. Вот место нашего ахирата, откуда предстанем перед Великим Аллахом. Уважайте это место. Здесь каждому из нас уготовано два метра земли.
Мула говорил жестко, лающим железным тоном ожесточенного человека. Речь была обрывистой и скачкообразной. Видно было, что он прожил нелегкую жизнь и одержим тревогой за будущее своего народа. Когда мулла кончил говорить, зарезали жертвенного барана. На поминальной трапезе все мужчины сидели в шапках. Старики, в высоких каракулевых папахах, располагались отдельно. Словно вожди побежденного злым и безжалостным недругом племени, они отрешенно молчали во время еды. Семь дней, утром и вечером, мужчины аула ходили на молитву к могиле Залму. После утренней молитвы я спешил к водопаду. Окунувшись в студеную воду, выходил на берег, отжимался на кулаках и отрабатывал удары. Я отрабатывал удары по незримым врагам.
На десятые сутки после похорон Залму тете Асли стало плохо. Нам пришлось срочно везти ее в город на операцию. Сразу после операции тетя Асли лежала в реанимационном отделении, не приходя в себя. Когда очнулась, первым произнесла мое имя; об этом мне сказала Мариям. Пройдя в палату, я сел у койки – прямо у изголовья. Тетя Асли, держа меня за руку, без слов глядела мне в глаза. Сидеть так становилось с каждой минутой все тягостней. Тетина рука была холодной, липкой и так вцепилась в мою, что я не мог убрать ее, пока тетя не уснула. Тете Асли недолго оставалось жить – это я понимал. В груди у нее хрипело сильней, чем раньше, и слышно было влажное брожение мокроты. Воздух в палате был спертый, насыщенный лекарственными запахами. К левой руке тети была подвешена капельница. Я вглядывался в истончившееся, с высоким заострившимся носом, измученное лицо тети и старался искренне ей сочувствовать. Но чем сильней я этого хотел, тем больше меня тянуло поскорей уйти из этой больничной палаты. Выйти и глотнуть свежего воздуха.
Хачбар с Габибом объездили весь город, разыскивая адвоката Итул-Манапа. Кто-то из знакомых видел его у вора в законе Эльбруса и у Авку-Идовса.
– Сука! Как он посмел идти к ним без нашего ведома? – ругался Габиб. – Эта мразь знает многие наши дела. Как он посмел явиться туда, не предупредив нас?.. На днях будем выхватывать ногайского первого секретаря, – повернувшись ко мне, внезапно сказал он.
– И что это вам даст? Габиб с недоумением посмотрел на меня.
– Выкуп будем требовать. Он, гад, все степные районы высосал… Вот и будем жарить на сковороде, пока не расколется.
Я внимательно слушал.
– Он сам ногаец, а держит его второй секретарь райкома, русский, конченный гад. Этот второй приехал сюда из Москвы, как генерал-губернатор. Он хочет долю иметь от всего… Вот мы ему и дадим. Многие ребята на них злые, а эти шакалы Эльбрус и Авку-Идовс прикрывают их людей и получают свои крохи… Дешевки! – зло закончил Габиб.
Я попросил, чтобы меня отвезли домой.
– Ну как ты, определился или нет? – осведомился Габиб, прощаясь со мной.
– Думаю, да.
Глава десятая
Вечером приехал Эрик Семенович – приглашать меня на свой день рождения. Он и Юрий Михайлович в последнее время не знали, как показать свою любовь ко мне. После случая с Газали их никто больше не беспокоил. Сами они, многозначительно посмеиваясь, говорили: «Пока не тревожат!» На день рождения к Эрику я пошел с Шамилем. Меня встретило море улыбок. Я даже смутился – непривычно было такое радушие. Меня тут все знали. Многие их тех, кого я видел впервые, здороваясь, называли меня по имени. Все это было ново и необычно. Ни в какой другой компании мне не оказывали и доли такого уважения и почета. Я заметил краешком глаза, что на Шамиля никто не обращает особого внимания. С ним только здоровались – не больше. Я предположил, что меня здесь причисляют к тем, кого надо тайно побаиваться и кому следует вынужденно улыбаться. Я понимал, что это не так, но мне сладостна была сама эта мысль. Меседу еще издалека шумно приветствовала меня: