Вот уже третьи сутки мы скитаемся по голой и унылой ногайской степи. Мы сами обрабатываем рану Шамиля и сами перевязываем ее. Шамиль ничего не ест, и от него несет кислым запахом желудочного сока. Когда мы останавливались на привал, его тянуло говорить со мною о женщинах. Ему хотелось говорить о Меседу. Он часами готов был толковать о ее достоинствах. Он не мог нахвалиться ее женскими прелестями, переходя от округлых грудей и тонкой талии к бедрам и ножкам.
– Совершенство, само совершенство, – повторял он, закрывая глаза.
Он рассказывал, что однажды, будучи у нее дома, вдруг увидел, как пролегло тонкое платье между ее бесподобных ягодиц. Его это так возбудило, что он чуть не изнасиловал ее. Даже нечаянно коснувшись ее, он испытывал удовольствие.
– Но ничего бы у нас не вышло… И знаешь почему?
– Почему?
– Потому что я думал – она с тобой. Я страшно завидовал тебе. Скрывал это, мучился… А у вас, дурак, оказывается, дружба!
– Шамиль, давай о чем-нибудь другом. Что за страсти на тебя нападают?
Но его все тянуло говорить на интимные темы – о Меседу и о женщинах вобще. Он слишком приближался ко мне. Я отодвигался, чтобы не отравляться кислыми парами его дыхания, но Шамиль, не замечая этого, все равно придвигался. Меня это раздражало и выводило из себя.
Люди Габиба докладывали ему, что вся милиция поднята на ноги. Это чудо, что мы еще не попались. Шум-гам получился большой, так нам сообщали наши связные.
Однажды я заснул в полдень, разомлев под теплыми лучами весеннего солнца. Проснулся озябший, со смутным ощущением тревоги. Рука и один бок точно отнялись. Смотрю – вся рука и правая сторона груди покрыты муравьями. Красновато-рыжими весенними муравьями. Они кишели на мне – сверху и под одеждой, покрывая легкими укусами тело. Пробуждающаяся природа послала мне маленький презент.
Люди Габиба должны были ждать нас за Тереком, невдалеке от поселка Берюзак. В степи посторонние не остаются незамеченными, и мы, где пешком, где на своей «Ниве» (мы успели сменить машину) всякими окольными путями пробирались к реке. Ногайская степь перерыта арыками, канавками, каналами, которые создавали нам множество трудностей.
Серый, пасмурный день. Ветер кувыркал по степи серые, выцветшие кусты перекати-поля. Они двигались, словно живые, напоминая побитую, удирающую от опасности волчью стаю. За земляным склоном очередного канала мы укрывались от неутихающего ветра. Он пронзительно свистел в камышах. Хачбар вдруг завыл по-волчьи. Мы решили устроить соревнование -у кого лучше получится. Когда очередь дошла до Шамиля, я испугался. Вой у него получался тонким срывающимся, хотя он злобно, по-волчьи старался оскалить свои поредевшие зубы и опухшие десны. Страшно было смотреть, как воет Шамиль. По всему было заметно, что дни его сочтены.
Перейдя поросшую камышом канаву, мы увидели телеграфные столбы. Они мощно гудели, словно пытаясь разогнать серую тоску степей. Мы припали, как дети, ухом к столбам и слушали их, как живых. Шамиль лег на землю и сказал, что дальше не пойдет.
– Чем так мучиться, лучше смерть или тюрьма, – заявил он.
После долгих уговоров нам удалось донести его до одинокой хижины чабана. К хижине примыкали загоны для овец. Невдалеке виднелись густо поросшие камышом берега большой реки. Они круто возвышались над унылой равниной. Мы подумали, что это и есть Терек. Чабаном оказался акушинский даргинец. Он принял нас без колебаний. Ничего не стал спрашивать – сообразил, что мы из тех людей, о которых лучше ничего не знать. Чабан одернул свою хозяйку, которая принялась было за расспросы: что-де случилось с Шамилем, что это у него за рана?
– А тебе какое дело? – прикрикнул он на жену. – Иди лучше хинкал готовь.
Чабана звали Рабадан. Всем своим поведением он давал понять, что ничего лишнего о нас выведывать не собирается. Он как бы говорил: «Ребята, у вас свои дела, а у меня свои!» Мы расположились в полусарае-полукладовке – другого свободного помещения у него не было. Ночами у Шамиля поднималась температура, он сильно потел. Я боялся, что он так же, как Искандар, начнет бредить. Мы не спали ночами, ухаживая за ним. Хотя Хачбар и Габиб не проявляли тут особой активности – помогая, они во всем полагались на меня. У нас хватило ума не устраивать разборок из-за неудачи. Мы молчали об этом, как бы следуя негласному уговору. Каждый понимал, что начало таких разборок будет нашим концом.