Врач осмотрел рану Шамиля и сразу же решил оперировать. После осмотра раны он выглядел озабоченным, хмурился. Мы ассистировали ему при операции. С помощью переносного военно-полевого рентгена выяснилось, что в икроножной мьшце Шамиля засело не менее тридцати шести дробинок. Лишь шестнадцать из них нам удалось извлечь. – Добраться до остальных в таких условиях практически невозможно, – все так же хмуро заметил врач. – Нужно освещение, зажимы для артерий. Многие дробинки проникли до кости. И вообще положение очень сложное. Когда мы отвели врача в сторону он сказал, что процесс газовой гангрены уже начался и он боится, как бы до ампутации не дошло.
– Да что ты говоришь?! Неужели дело настолько серьезно? – испугался я.
– Боюсь, что дело намного серьезнее!
Посовещавшись, мы с Хачбаром и Габибом решили завтра же отвезти Шамиля в Кизляр и сдать в больницу.
Вечером приехал участковый милиционер-ногаец. Услышав звук мотоцикла, мы спешно перенесли Шамиля в кладовку и закрылись там. Милиционер и Рабадан говорили на кумыкском. Хачбар и Габиб чуть-чуть понимали по-кумыкски и перевели мне: участковый спрашивает, что за «Нива» во дворе и где на нее документы.
– Вот козел! Ногайская рожа, попался бы он мне где-нибудь в другом месте! – сквозь зубы процедил Хачбар.
Я все время следил за вспотевшим Шамилем. Он лежал тихо, но, казалось, вот-вот застонет. Наконец, раздался треск мотоцикла, и мы поняли, что ногаец уезжает. Рабадан зашел в кладовку.
–Вот ишак, руцы моргали! – ругался он на даргинском. – «Мо-о-шина чья?» – говорит. «Муй родственник пириехал на нем», – говорю. «Завтра пириду, – говорит, – рыба пашла, – говорит, – икра надо сабират». Ун пири дет с бараконьерами, билять.
– Подожди, Рабадан! Теперь уже это и нас коснулось. Мы специально приедем наказать этого козла,– заявил Хачбар. – И твоего председателя тоже. Мы их обязательно накажем!
На следующее утро перед отъездом в Кизляр мы втроем понесли Шамиля в камыши, чтобы он мог справить нужду Выбираясь из камышей, увидели, как к дому Рабадана подъехали два мотоцикла с колясками. Участкового мы узнали сразу же и подались обратно в камыши. Когда браконьеры со снастями двинулись в нашу сторону, мы постепенно отступили еще дальше в глубь зарослей. Под ногами было уже мелководье, а кое-где и болотистая тина. Осторожно пробираясь сквозь густые заросли, мы старались не шуметь и не наступать на стебли камыша, с треском ломавшиеся под ногами. Заботились лишь о том, чтобы нас не услышали, и, конечно, не могли не промочить ноги. Кто-то из нас успел уже оступиться в тину по колено. Продвигаясь по бобровому броду, добрались до маленького, голого, окруженного камышом островка, и стали ждать отъезда участкового. Ночью Рабадан не выдержал и выстрелил в воздух. Якобы охраняя загон с овцами, он выкрикивал, как это делают караульные, грозные слова то на ломаном лакском, то на аварском, то на даргинском. Он кричал, чтобы мы не выходили из камышей.
– Хоть бы молчал, дурак! Будто мы сами не понимаем… Догадаться ведь может ментура, – возмущался Габиб.
Стало жутко холодно. Промокшие ноги давно окоченели. Вернувшийся с разведки Хачбар сообщил, что эти козлы поставили палатку прямо у выхода из камышей и развели костер. – Боюсь, что они не собираются уходить. Рабадан говорил, что браконьеры воруют друг у друга снасти. Вот они на ночь и остаются у берега.
– А нельзя ли обойти их с тыла?
– Да нет, все равно услышат…
– Придется ждать до утра.
– Этого кайфа нам еще не хватало.
Шамиль стал замерзать. Мы накинули на него всю нашу верхнюю одежду, но он все равно мерз и даже перестал чувствовать свою больную ногу. Свинцовая сырость проникала аж до самых костей. Какая-то глупая безысходность. Попасться на глаза участковому никак нельзя: если он нас заметит, придется его убить. То же пришлось бы проделать и с остальными, а это без шума почти невозможно. Решили терпеть до утра. Шамиль лежал на толстом куске брезента, который мы использовали как носилки. Он был укрыт нашей одеждой. Чтобы хоть как-то согреться, мы отжимались на кулаках, делали приседания и прочую физзарядку. Утро наступало медленно, словно испытывая наше терпение. Поодаль, в густых зарослях камыша что-то мычало и издавало глухие протяжные вопли. Среди разнообразных ночных шумов я различал голоса пеликанов, пролетающих цапель, свист режущих воздух острых, как кинжальчики, крыльев лесух. Утреннее небо цвета оконного стекла светлело, даже не заалев от восхода. Все кругом – и степь, и камыши, и вода – было одного тона с небом. В другое время мне бы это необыкновенно понравилось. Здешние места показались бы мне умиротворяющими и желанными. Но сейчас все меня раздражало. Шамиль воспаленными, слезящимися глазами глядел на меня – взором родного, близкого человека. Он был в болезненном жару, но взгляд его оставался спокойным. Он словно понимал безвыходность ситуации. Он мог рассчитывать только на меня. Сам он был абсолютно беспомощен. Впрочем, наше положение было немногим лучше.