Браконьера Хачбар сразу проткнул насквозь заранее приготовленным тесаком. А милиционера с первого раза вырубить не удалось, и его убивали долго. Он сопротивлялся со всей неистовой жаждой жизни – словно бешеный зверь, словно раненый кабан. Он вопил, визжал, стонал и молил о пощаде. Я подошел к палатке, когда Хачбар с Габибом, переводя дыхание, отрывисто рассуждали о том, что нынешние ногайцы – это уцелевшие потомки нукеров славного хана Нугая. В непобедимой монгольской орде дружина Нугая славилась особой неукротимостью, дикостью и строптивостью нрава. – Накажи меня Аллах, если этому советскому участковому не досталась изрядная порция тех бешеных нугаевских генов, – говорил Хачбар, вытирая окровавленные руки о сухую степную траву.
– А где третий? – озирался Габиб.
Затащив трупы в палатку, мы вспомнили о Рабадане и бросились к его жилищу. Нашей «Нивы» во дворе не было. Дверцы хижины были распахнуты настежь, жилая комната и кладовая, где мы ночевали, оказались пусты. В них стоял особый, запомнившийся мне запах.
– А-а-ах, скотина! Он нас вычислил и опередил. – Габиб стал нервно ходить взад и вперед.
– Габиб, по-моему, пора делать ноги – хотя бы на ту сторону Терека, – тихо, изменившимся низким голосом выговорил Хачбар.
– Да, да. Но третьего надо найти. Трупы – в камыши, Шамиля – на берег.
Подойдя к Тереку, мы встретили оставшегося браконьера, выходившего из камышовой протоки. Он шел медленно оставляя круги на воде, в высоких резиновых сапогах до паха. Ничего не подозревая, он удивленно глядел на нас Мало того – он улыбался нам. Хачбар застрелил его в упор. Во лбу образовалась маленькая дыра, а из затылка брызнул поток алой крови вперемешку с мозгами. Убитый плюхнулся в холодную темную воду. Вода Терека была так темна, что казалась черной. Она несла куски жухлого, хрупкого льда с отрогов Кавказского хребта, где берут начало речные истоки. Но, как ни темна была вода, бурое пятно отчетливо проступало на ее сумрачной глади. Оно расплывалось вокруг русой головы браконьера. Вытянув за руки тело на берег, мы быстро потащили его в глубь камышей. Ощущение плохого конца не только не покидало меня, но усиливалось с каждой минутой. Он, этот конец, был близок, он был уже совсем рядом. Он был настолько близок, что я забыл про холод и про мокрые, окоченевшие ноги.
– Ты че это такой бледный? – вдруг решил заговорить со мной Хачбар.
Я промолчал, не хотелось ни о чем толковать. Все было мерзко и безрадостно.
– Ты чего это такой чувствительный, Ансар? Черт побери, я-то думал, ты наконец привыкнешь к покойникам! Мы ведь мужчины…
– Что ты мне чешешь – чувствительный, нечувствительный, мужчины?.. Тебе ли говорить мне о мужчинах! – Я отпустил руку покойника и остановился. Труп, всей своей тяжестью подмяв камыши, плюхнулся в воду: Хачбар с Габибом тоже выпустили его из рук. – Что вы из себя героев корчите? Не я ли вас видел в панике на дворе у Батрби? Как у вас пятки засверкали, когда стрелять начали…
– Тьо, тьо, тьоо, тьоооо, остановись, дорогой, тебя сильно занесло! – вмешался Габиб. Этим своим «тьо» он словно строптивого коня останавливал. – Утром ты на меня пистолет наставляешь, теперь в трусости винишь… Это что за фокусы?
– Да что мы с ним цацкаемся, Габиб?
– Подожди, Хачбар, не спеши! Сейчас не время. Не сейчас! – Габиб правой рукой слегка придержал Хачбара.
– Ты, Хачбар! – крикнул я. – Ты чего за пазуху руку суешь? Думаешь, здесь беззащитный браконьер?
– Что вы оба, сдурели, что ли?! – Габиб уже удерживал нас обоих, попирая ногами труп. В конце концов, он уговорил нас воздержаться от выяснения отношений, дабы по-свойски разобраться потом. Стоя между нами, он еще долго не давал нам пошевелиться, ожидая, пока мы оба не успокоимся и не пожмем друг другу руки.
Рядом, как вспаханное черное поле, как черный дракон, бесшумно простиралась Терек-река. Она неслась, как наша мрачная жизнь. Ее движения можно было бы не заметить, если бы не влекомые течением льды. Шамиль глядел на меня слезящимися, воспаленными глазами. Он глядел на меня как бы из глубины, словно из тьмы колодца – безнадежно и безысходно. Так безнадежно, что даже не надо было усилий, чтобы что– то объяснять друг другу. Не надо протягивать друг другу руки. Он чувствовал мою усталость – безысходную, ожесточенную. Он глядел на меня с болью, с улыбкой. По-братски жалел меня и молча посмеивался надо мной. «Помнишь, братан, толковал я тебе: эти люди до добра не доведут. Эти окаменевшие, безучастные к чужой судьбе люди до добра не доведут!» – говорили его утонувшие в болезненной мути глаза. Надо было спешить. У Шамиля все больше вздувалась нога. Он стал тяжелым, неповоротливым и сильно ослабел от болезни. Близ паромной переправы мы легли прямо у воды, под песчаным бугром. По берегу Терека временами встречались барханчики из рыжего песка. Они напоминали о близости моря. Рыжий песок придавал хоть какую-то солнечную теплоту унылой степи. Голова Шамиля была напротив моей, чуть повыше. Я видел, как по его щекам, поблескивая, текли слезы. Я видел, как он усилием воли пытался их заглушить в себе, но не мог. Порой его лицо искажала гримаса горя, и он кусал себе губы, чтобы не издать плаксивого звука. Я встал, чтобы не мешать ему, и подошел к берегу Терека. От вбитого в землю бетонного паромного стояка на тот берег тянулся старый заржавевший стальной трос. Посередине реки он провисал и почти касался темной поверхности воды. Скрученный из тысячи тоненьких стальных жил, многие из которых давно полопались, он был как шипованный и грозил ужалить торчащими, словно у ежика, стальными иголочками. Старые, продырявленные паромные бочки валялись на берегу. Кому-то из нас надо было добраться до другого берега по тросу и вернуться обратно на плоскодонной лодке – она виднелась на той стороне, привязанная к паромной стойке. Без нее невозможно было переправить на тот берег Шамиля. Хачбар и Габиб сразу вспомнили о своих еще не затянувшихся ранах, полученных во время потасовки во дворе у Батрби. Они могли бы не намекать на подобные обстоятельства: я сам получил сильный удар прикладом в затылок и ножевое ранение в ногу, которая гноилась и болела при ходьбе. Но я считал неудобным распространяться на этот счет. При Шамиле мне было бы неловко об этом говорить.