– Если были у покойника долги, прошу о них сказать, а ближайшие друзья и родственники должны их оплатить. Отец сказал, что нельзя оставлять за покойником долги: это тяжкий грех для него!
Он также призвал не держать на покойника обиды и просил прощения ему у каждого присутствующего поочередно.
– Был ли покойный Искандар благочестивым мусульманином? – продолжал спрашивать отец у дяди Муртуза, как ближайшего друга.
– Не знаю, – как-то бестолково ответил дядя.
– Как не знаешь?
– Ну, как тебе сказать… – Быть благочестивым мусульманином – это не только читать Коран, молиться. Это поведение и поступки тоже. – Не знаю каким мусульманином, но он был настоящим мужчиной и отчаянным другом! – нашелся дядя Муртуз.
Хотя видно было, что отцу ответ не очень понравился, он совершил кулху и пожелал покойнику рая. Отец как-то сильно помрачнел. Видимо, на него разом навалились напряжение и усталость последних дней. Сетчатые морщины на его лице стали более глубокими, а выцветшие желтые усы и седоватая щетина еще более старили его. Мне показалось, что, кроме уважения к его морщинам, у меня нет никакой нежности к отцу. Серебристое утро высокогорья дрожало, словно звуки нежной флейты. На лицо отца легла густая тень кудлатой папахи. Он сказал, что почему-то эта смерть его задела, как никакая прежде. Хоть Искандар не был ему ни другом, ни родичем, эта смерть потрясла его. Потом добавил, что Искандар не цеплялся за жизнь и не сопротивлялся смерти. Дядя Муртуз вмешался, сказав, что у покойного остались враги и за него нужно будет мстить.
– Ты хоть сейчас не лезь! Не порти память о нем своим уголовным прошлым и будущим,– перебил отец.
Дядя ничего не ответил, не стал спорить, но взглянул на отца тяжело и сурово. Отец плеснул воду из родника себе в лицо, помочил затылок, совершил омовение и встал на бурку в молитвенной позе.
– Астапируллах, астапируллах, астапируллах, – начал он полушепотом.
– И чего он корчит из себя? – заворчал Муртуз. – От страха не знает, кем стать: коммунистом или исламистом, и в итоге ни то ни се. И ты не строй рожу, сопляк! Ишь, хмурится тут! – рявкнул на меня дядя.
Я выругался и нагнулся было за камнем, но дядя Муртуз сильной рукой поднял меня за шкирку и поставил рядом с собой. Совершая «Дуа», отец вновь повторил, что мы рабы Аллаха, что Аллах вновь явил власть смерти над человеком. Отец просил помощи у Аллаха, чтобы не заблудиться и не обмануться. Он говорил, что в последнее время много развелось язычников, поклоняющихся истуканам, и заблудший народ легко становится добычей чертей. Назло дяде Муртузу я держал перед собой, как полагается, раскрытые Совершая «Дуа», отец вновь повторил, что мы рабы Аллаха, что Аллах вновь явил власть смерти над человеком. Отец просил помощи у Аллаха, чтобы не заблудиться и не обмануться. Он говорил, что в последнее время много развелось язычников, поклоняющихся истуканам, и заблудший народ легко становится добычей чертей. Назло дяде Муртузу я держал перед собой, как полагается, раскрытые ладони и повторял «Амин! Аллахун амин!»
В сакле был сонный полумрак. Дядя Муртуз сидел не шевелясь, уставясь в каменный угол комнаты. Тетя Жари подала ему кружку воды. Не спуская с брата тревожного взгляда, она села рядом.
– Муртуз, тебя в доме боятся все, – тихо и неуверенно начала она. – Ты не умеешь прощать. Твоя беспощадность к родственникам угнетает и отталкивает всех. Тетя Жари, волнуясь, теребила бахрому своего платка.
Муртуз упорно молчал и не шевелился. Он словно не слышал сестру. -
Понимаешь, Муртуз, тебя могут все возненавидеть!..
Тетя Жари встала, испугавшись собственных слов. Ей как будто захотелось погладить брата, но, дотронувшись до его головы, она тотчас отдернула руку и снова села.
– Ты не думай, тебя все уважают… даже любят. Но, как ты придешь в дом, все мрачнеют, боятся лишний раз шевельнуться, чтобы не сделать что-то не так.
– Жари, помолчи, пожалуйста! – оборвал сестру Муртуз.
Слово «пожалуйста» он произнес по-русски. Дядя и тетя задумались каждый о своем и долго сидели молча. Мне хотелось уйти, но я тоже сидел, боясь шевельнуться.
– Что-то не везет мне в последнее время, – хрипло, как бы сам с собой начал Муртуз. Он уставился в дальний угол сакли, где в сумраке проступали скуластые камни. – Удача отвернулась от меня. Муртуз набрал полную грудь воздуха, задержал его там и не спеша, с тяжелым сопением выпустил обратно. – Что-то покидает меня удача, а жизнь моя связана с риском. А если масть не идет, как рисковать? Дядя Муртуз снова тяжело помолчал. Он сопел и дышал, как крупное животное. – Мне даже пооткровенничать не с кем… Не с кем поговорить… душу выложить хочется. Мне, может, черт побери, хочется, чтоб меня пожалели… – начал он было, но вдруг остановился. Резко встал, заслонив свет в окошке, наклонился, чтобы не задеть дверной косяк, и стремительно вышел.