Король вполне справедливо полагал, что за пять лет, наполненных новыми знакомствами, яркими событиями, учёбой и опытами, первая юношеская любовь просто обязана была поблекнуть и забыться.
А даже если и нет – она наверняка поблекла и забылась в сердце самой Леи, так что проблема, так или иначе, всё-таки была решена.
Глава пятая
Для Леи эти пять лет тянулись чрезвычайно медленно.
Сперва она писала Нею письма два, три раза в неделю, передавая их через министерство внешней разведки.
Письма эти тоже оседали у короля-консорта; сперва в ящике, позже он выделил отдельный шкаф под них – их оказалось слишком уж много.
Первые полгода разлуки ознаменовались для Леи изменениями в отношениях с семьёй.
Во-первых, она помирилась с матерью. Та столь явно пыталась наладить контакт с дочерью и столь открыто демонстрировала свои переживания по поводу ссоры, что сердечко Леи не выдержало и оттаяло. В конце концов, она понимала мать: та была правящей королевой, и это накладывало свой отпечаток на её характер. Глупо было требовать от мамы особого понимания к чувствам; она была строга в первую очередь к самой себе, и строгость эта невольно распространялась и на близких. Лея знала эту черту мамы, знала и то, что та и сама переживает из-за таких вот конфликтов, поэтому ей приятно было проявить великодушие и совсем по-взрослому показать, что она не держит обид.
Во-вторых, она несколько раз ссорилась со старшей сестрой: ту раздражала верёвочка, на которой Лея носила крестик. Верёвочка эта, и впрямь, совершенно не шла к её нарядам, но отец и мать только переглядывались и ничего не говорили, а братьям было, решительно, безразлично. А вот сестра – которая, видите ли, считала, что, раз она старшая, то её обязанность – наставлять Лею, – вечно лезла не в своё дело и читала нотации!
В конце концов, отстала сестра только тогда, когда в дело вмешалась мама и велела её оставить Лею в покое. Это добавило маме ещё очков симпатии в глазах Леи: ей подумалось, что они наконец обрели понимание.
А вот третий пункт вышел очень грустным.
Спустя несколько месяцев Лея поняла, что Ней не отвечает ей не потому, что очень занят в дороге, и не потому, что первые месяцы учёбы оказались слишком сложными – уж на короткое письмо он нашёл бы время! Очевидно стало, что её письма не доходят до него, а его – они ведь наверняка, наверняка обязаны были быть! – не доходят до неё.
Кого винить в этом, было очевидно: конечно, в деле был замешан отец.
Лее долго не хотелось в это верить. Пару месяцев она тешила себя объяснениями о фантастических штормах, в которых разбивались корабли, везущие их письма, или о жестоких разбойниках, которые грабили гонцов. Но, в конце концов, самообман такого рода не мог длиться вечно, и ей пришлось признать: письма перехватывает отец.
Первым побуждением Леи было устроить скандал; но что этот скандал бы изменил? Папа явно был настроен решительно, а у неё не было ни единого козыря в рукаве.
Однажды Лея просто перестала относить свои письма в министерство; отец ничего по этому поводу не сказал, и это убедило её в его виновности. Всегда наблюдательный и чуткий к деталям папа никогда не оставил бы без внимания такую смену поведения; всю душу вытряс бы расспросами! А тут – ни словечка!
Лея затаила обиду глубокую и сильную. Поведение отца она расценила как предательство; и это предательство в её глазах делало его человеком недостойным объяснений, скандалов и выяснений отношений.
Она дистанцировалась от него; обеспокоенный этим, он пытался пару раз вызвать её на разговор, но она отвергала любые попытки, а он, очевидно, понимая причину её холодности, настаивать не стал. Это было, пожалуй, ещё больнее: получалось, что, дабы отвадить её от неподходящего, по его мнению, жениха, он был готов пожертвовать добрыми отношениями с нею.
Папа был политик и дипломат; было логично, что он расставлял приоритеты рационально и жертвовал и собственными чувствами там, где полагал нужным; но Лее почему-то было обиднее и больнее, чем от нотаций мамы.
Из этой обиды и боли родилось чувство глубокого протеста: раньше Лее хотелось радовать родителей и быть достойной представительницей их семьи, а теперь, напротив, ей хотелось перестать быть частью этой этикетной холодности, пекущейся лишь о чувстве собственного достоинства.
Лея стала манкировать своими обязанностями и отказываться участвовать в официальных мероприятиях; к её большому удивлению, мама пошла ей в этом навстречу и позволила отойти от активной светской жизни.
Уединившись в своих покоях, Лея совсем ушла в себя, и только писала Нею бесконечные письма – которые хранила в своём столе за неимением идей, как их отправить так, чтобы внутренняя разведка не перехватила.