Старик замолчал. Его подбородок мелко-мелко подрагивал.
– Сынок, – сказал он мне после паузы. – Ты свою подружку, куда-нибудь отправь, давай, не надо ей дальше слушать, молодая она ещё и красивая.
Я глянул на Джуди. Сидела та с раскрытыми от сострадания глазами, и плавали в них слёзы, вот-вот брызнут. Прониклась, значит, полностью, чего с неё взять – натура женская, сострадательная.
Я её мягко так под локоток взял и к стойке отвёл, несмотря на сопротивление.
– Постой пока тут, – твёрдо сказал, обрывая все её поползновения; бармена подозвал и попросил плеснуть ей пивка. – Я тебе потом сам всё расскажу, обещаю.
И Джуди смирилась.
Недовольную физиономию скорчила, но всё же смирилась. К тому же по телевизору под потолком как раз аэробика началась.
– Знаешь, что я думаю, – сказал старик, когда я вернулся к нему за столик. – Что у нас у каждого такой вот двойник имеется. Просто мы о нём слыхом ни слыхивали, и знать не знаем. Он, может, сейчас на другой стороне нашего шарика вот так же в баре сидит. А разобьёт завтра коленку, глядишь, и ты тут с велосипеда сверзишься. Надо было ведь так случиться, что я вот на такую шею долговязую наткнулся в своей жизни.
– Так что дальше-то произошло? – вернул я папашу к его истории. Не то, чтобы я ему верил, очень уж невероятным казалось всё то, о чём он рассказывает, но всё же очень хотелось услышать окончание. Больно уж складно выходило.
– Я тебе уже сказал, что сошёл с ума тогда, – продолжил старик. – Так вот, думаю, что пик моего безумия пришёлся именно на этот самый момент, когда кадыкастый выложил мне все детали, и я окончательно всю эту картину для себя уяснил. И понял, что могу кое-что сейчас сделать.
Я сходил к верстаку на веранде, взял несколько гвоздей, молоток, моток проволоки, плоскогубцы. Потом прихватил на кухне несколько разделочных ножей и стопку полотенец.
Рот гусиной шее пришлось заклеить, иначе бы он, увидев мои приготовления, так бы визжать начал, что половина персонала трёх шестёрок сбежалась бы. Для меня сейчас главным было сделать так, чтобы он сознания не терял. А то брыкнётся в обморок и совсем не тот эффект уже. Поэтому я перерывы между экзекуциями делал, чтобы он успевал дух перевести. «Ничего личного, – сказал я ему перед тем, как приступить, – просто по-другому мне до убийцы не добраться». Хотя лукавил немного. И сама гусиная шея был мне крайне неприятен, чего уж там. Не настолько, конечно, чтобы с ним такие зверства устраивать, но я ведь уже со своим разумом врозь шёл, а с сумасшедшего что возьмёшь?
Сперва я его от верёвок освободил и на пол деревянный вниз лицом уложил. Глаза у него от ужаса вылезали из орбит, я даже стал опасаться, что они сейчас вывалятся. Потом разложил его руки в стороны и прибил ладони к доскам толстой «стодвадцаткой». А потом и лодыжки – по два гвоздя на ногу. Подождал, когда он чуть-чуть от диких беззвучных конвульсий отойдёт и разрезал ножом сверху вниз его одежду. И рубаху ковбойскую и брюки. Он всё пытался голову вбок вывернуть, чтобы на меня посмотреть, аж позвонки в его гусиной шее хрустели. Но я оставался неумолим и продолжал заниматься делом. Маленьким ножиком наметил по всей спине, ягодицам и бёдрам такую себе сеточку, выступающую кровь промакивал махровым полотенцем. Потом сделал ножовкой несколько надрезов до кости на предплечьях сзади и на голенях. Тут уж крови поболее стало, пришлось другими полотенцами раны подприкрыть, чтобы раньше времени не вытекла. И только потом я уже взял большой разделочный нож и принялся подрезать кожу под сеточку, чтобы потом она легче сходила. Шея дёргался вначале постоянно, сколько мог, а потом только дрожать стал, так мелко-мелко, как будто вибрировать. А у меня самое интересное началось, я подхватывал очередную полоску кожи за край плоскогубцами и медленно тянул на себя, отрывая лоскут. Один, потом другой, потом третий. В этот момент я отчётливо представлял, как на глазах изумлённой охраны через какое-то время тот самый человек, который полностью разрушил мою жизнь и уничтожил мою семью, распадается на части в настоящем смысле этого слова. Интересно, что они испытают, глядя на происходящее? А главное, что испытает Он? Всяко получалось, ту же самую невыносимую боль на самом пороге потери сознания, что испытывает сейчас «шея».
Через минут двадцать-двадцать пять гусиная шея затих окончательно. Я тоже решил, что сделал для сатисфакции достаточно. Под телом ментального двойника Президента натекла приличная красная лужица, он лежал в ней, как худая свиная туша.
Я снял перчатки, полностью поменял одежду, благо у меня оставался запас. Кинул тюк окровавленных шмоток в подвал. Особо скрываться и заметать следы смысла не было. Всем и так будет понятно, кто это всё сотворил.
Не знаю, как мне удалось выбраться спокойно за периметр. Но факт остается фактом. Камера не работала, тело к этому моменту никто не обнаружил, поэтому я и смог под благовидным предлогом, а может из-за халатности внешней охраны – повезло, бывает и так – покинуть периметр. Я взломал чью-то тачку, вырвал провода и замкнул стартёр. Когда объявили тревогу, я был уже далеко. Потом подложные документы, самолёт и другой континент. Я бы не расстроился, если бы меня схватили и казнили или застрелили при попытке к бегству, но судьба распорядилась иначе. Совсем недавно я вернулся, можно сказать, на малую Родину, и вот теперь я тут перед тобой, сынок... Не знаю, поверишь ты мне или нет, но, может, ты видел в хронике тот хмурый августовский день 21 числа 1954 года. Именно тогда состоялись торжественные похороны безвременно и скоропостижно ушедшего от нас, по официальной версии от инсульта, пятнадцатого Президента нашей страны. Все видели, как гроб, впервые в истории на церемонии такого уровня, несли закрытым. И как дородные матроны восклицали, прикладывая платочки к уголкам глаз: ну надо же, такой молодой, всего-то пятьдесят пять.
Старик замолчал, сделал пару глотков эля и вытер рукавом губы.
– Ну что, сынок, отработал я сегодня свою выпивку? – и он засмеялся, странно так, дребезжаще подхихикивая.
Я, честно говоря, смешался. В душе у меня от услышанного ужаса установилась какая-то оторопь. Я рассматривал собеседника и никак не мог разглядеть в согбенном, морщинистом пожилом человеке того монстра, про которого только что услышал. Не знаю, верил ли я ему; я был молод и по-юношески наивен, но даже при этом никак не мог для себя уяснить, как относиться к услышанной истории, как к чудовищной сказке или как к немыслимой были. Не решил я этого и до сих пор.
История и сейчас кажется мне настолько же удивительной, насколько и неправдоподобной.
Я оглянулся к стойке. Джуди уже весело щебетала там с какой-то подругой, по-девичьи стремительно снова приходя в прекрасное расположение духа.
– Спасибо, – торопливо пробормотал я собеседнику, не зная, что ещё сказать. – Мне надо туда, – глупо добавил я, вставая из-за столика.
– Так это тебе спасибо, сынок… За эль, – старик отсалютовал кружкой и подмигнул.
На этом историю следовало бы закончить, если бы не одно обстоятельство. Так случилось, что на следующий день мы с Джуди снова очутились в «Счастливчике». Приехали мы сюда прямо на великах, оставив их на время у входа в заведение.
Когда заиграла заставка шоу, я машинально повернулся к дверям, намереваясь увидеть привычную картину. Но… Старика на входе не наблюдалось. А я ещё было подумал, как же и у кого он будет сегодня выклянчиваться на выпивку, если действительно так поиздержался, как говорит. Но старик не пришёл ни через пять минут, ни через десять, хотя я периодически посматривал в ту сторону.
В этот раз мы пробыли у старины Джо недолго. Уже через полчаса я и Джуди наперегонки мчались по центральной дороге городка, которая, плавно закругляясь, спускалась к зелёным рощам. Наше внимание привлекла непривычная суета у одного из крайних к выезду домиков. Возле коттеджа стояло два огромных чёрных лакированных джипа, и лениво вспыхивала сине-красными проблесковыми маяками полицейская машина шерифа. У заборчика толклась маленькая стайка зевак. Мы тоже приостановились, а потом и вовсе слезли с велосипедов.