Не стоит их кормить, они не знают меры. Только природная пугливость мешает им порвать нас на части и съесть вместе с костями.
— Ты благодарен мне, Марк? — Элисон садится напротив меня и склоняет голову набок. У нее милое выражение лица. Синий свет в темноте делает ее кожу белой и матовой.
— Конечно, благодарен, — автоматически отвечаю я. А ведь Элисон чувствует, что я ее боюсь. Знаю о том, что происходит.
— Ты взбесил меня днем, уж извини, — она поднимает руки над головой и тянется. — Просто слушайся меня.
Я киваю. Жду, что Элисон еще что-то скажет, но она укладывается спать. Решаю так же поступить и я. Спальный мешок кажется отсыревшим, я ворочаюсь перед тем, как принять удобную позу. Элисон еле слышно ворчит во сне.
Пытаюсь не думать о доме, поэтому думаю о последнем вечере перед отбытием.
В трещину меня провожал весь отдел. Дина цитировала «Стар трек», упуская, что «нога человечества» в этот мир уже ступала. Лаборанты мне показались пьяными. А я не нервничал, будто балансировал на грани сна. Со мной была Элисон. Она не держала меня за руку, но казалось — что да, что мы два выпускника, смело спускающихся со школьных ступеней во взрослый мир. Что она просто взяла и стерла все мои страхи.
Я засыпаю, и чувствую, как дышит каждая из гор, что вокруг нас. Как живы и одновременно мертвы все без исключения камни.
Как я наполнен и пуст.
***
— А как трещины делают? Это техника? Это шаманизм чистой воды. Какая тебе разница, в чем детали?
Фридман расхаживал по столовой: вперед и назад, карикатурной походкой человека одновременно взволнованного и сосредоточенного. Левую руку его чуть заметно трясло мелкой дрожью — эта особенность была у него столько, сколько я его знал.
Я пил чай — куда хуже, чем заваривала мама. Я думал о ней последние минут двадцать.
«Соберись», сказала она. Будто я разобран на части. Я что ей, конструктор «Лего»?!
— Я не говорю, что в тебе чего-то не достает, Марк, — Фридман остановился напротив меня и как всегда сразил своей проницательностью, — я предлагаю тебе простое решение. Лет двадцать назад тебе бы посоветовали терапию. Хорошего психолога. И ты бы ходил к нему долго и нудно, упуская шансы. Сейчас есть более быстрые, проверенные варианты. Одобренные и простые методы.
Я смотрел на полосатый свитер Фридмана и думал: черт бы тебя побрал. Ты же не прошел проверку, не проплыл 25 и 100 метров вольным стилем, а 100 метров брассом. На велоэргометре не накрутил нормально педалей, почему я вообще тебя слушаю.
Но, возможно, Фридман спокойнее и увереннее меня. Он не боится. Просто хуже плавает. Поэтому ему других миров не видать.
— Или ты опять боишься?
Мне хотелось ему врезать. Я сидел и слушал, как в коридоре кто-то шагает на каблуках, и они противно цокают по кафельному полу.
— Ну давай, — сказал я. — Давай свое решение.
Фридман опустил плечи.
— Жду тебя завтра в 10 в кабинете. Я все подготовлю.
— Спасибо.
— Начальство, если хочешь знать, за. Более того… Они даже этот вариант советовали.
Я резко выдохнул сквозь зубы.
***
До избушки километров десять, может, двадцать. Первой ее видит Элисон — оборачивается ко мне, блестит зубами улыбка. Это старая база, в которой нам предстоит провести замеры, может быть, даже связаться с лабораторией. Дина обещала открыть трещину через месяц земного времени после отбытия, но с датами вечно случаются косяки. Во всех мирах время идет по-разному, да все вообще идет по-разному. Поэтому мы строим базы, где можно безопасно дождаться прохода.
— Скучаешь по мамочке, правда, Марк? — тянет Элисон. Она вновь оборачивается и смотрит на мои ноги: жду шутку на тему того, как я косолаплю.
— Скучаю, — отвечаю я и просто перестаю ее слушать. Пусть болтает. Элисон любит меня подкалывать. В первые дни шутки были безобидны; затем градус постепенно возрастал. Она, как говорят, «прощупывала границы», тонкими своими пальцами докапывалась до последней косточки в скелете. А мне было немного не до того, чтобы поставить девицу на место.
Хижину построили в небольшой низине между двух скал, оградили валом из камней, натянули леску с жестяными банками: если преты подкрадутся, их сразу будет слышно.