Господь привел Руфь на ниву одного богатого человека Вооза, который был в родстве с ее покойным мужем. Однажды Вооз пришел посмотреть, как работали его жнецы; увидел Руфь, усердно трудившуюся в собирании оставшихся колосьев, узнал, кто она и откуда, и, подойдя к ней, сказал: «Я слышал, я знаю, как почтительно ты обходилась со свекровью по смерти твоего мужа: Бог наградит тебя за эту детскую любовь! Но чтобы не привелось тебе испытать неприятностей от жнецов на чужих нивах, прошу тебя ходить на мое поле каждый день, пока продолжается жатва; здесь никто не обидит тебя». И приказал Вооз своим слугам обходиться с ней почтительно и нарочито оставлять побольше колосьев на ниве в пользу бедной Руфи. Во время обеда жнецов Руфь была приглашена к общему столу.
Но и обласканная богатым человеком, Руфь не забыла про свою свекровь и от кушанья, ей предложенного во время обеда, отлагала некоторую часть для свекрови. После обеда Руфь опять принялась за работу и собирала колосья до вечера; потом, высушив собранные колосья и вымолотив из них целую меру ячменя, принесла свекрови ячмень и сбереженное от обеда кушанье. Так трудилась Руфь в продолжение жатвы ячменя и пшеницы и так заботливо промышляла о своей матери-свекрови. За то Бог и наградил ее, удостоив чести быть праматерью царя Давида и Мессии, Господа Иисуса Христа.
Болезненной грустью сжимается сердце при встрече с детьми, непочтительными к своим родителям. «Однажды, посещая приход мой, — говорит некоторый проповедник, — я вхожу в дом, где первый предмет, взору моему представившийся, был старец, уединенно сидевший в углу покоя. Белые волосы его, истощенное от трудов и согбенное под тяжестью лет тело с первого взгляда внушили мне чувство почтения и уважения. Я подошел ближе, чтобы поговорить с ним; тоска, грусть, скорбь написаны были на лице его. — «Что с тобой, друг мой? Ты, мне кажется, очень печален? Как, ты плачешь! Кто тебя обидел? Не случилось ли какого несчастья в твоем семействе?» — «Ах, — отвечал старец, — я желал бы умереть и ежедневно молю Бога взять меня из сего света, где я ни к чему более не годен, где каждый день слышу упреки за хлеб, мной съедаемый, и почти всегда орошаю его слезами.
У меня пятеро детей; эти бедные руки работали только для их прокормления; воспитали их с великими заботами; я пристроил их и при этом лишил себя последнего, что в поте лица собрал. Теперь, когда у меня ничего нет, и когда я не в состоянии пропитать себя трудами, дети мои терпеть меня не могут. Они спорят между собой о том, кому из них достанется не держать меня в доме своем. Я здесь нахожусь, как из милости. Если хочу сказать слово, мне заграждают уста; если сделаю какое замечание, говорят, что я из ума выжил; если жалуюсь на свое несчастие, мне желают смерти; даже внуки оскорбляют меня и смеются немощам старости моей. Вот каково мое положение» («Глас пастыря», ч. 1, стр. 61).
Что сказать в осуждение подобных детей, непочтительных, неблагодарных, дерзких? Разве то, что они низводят себя в ряд бессловесных животных; но к большему их осуждению и животные неразумные, по инстинкту, умеют быть признательными к питающим их.
Послушаем, что говорит святитель Василий Великий о привязанности к своим отцам бессловесных птиц. «Бусели (аисты), — говорит он, — обступив вокруг отца, у которого от старости вылиняли перья, согревают его своими крыльями и, обильно доставляя ему пищу, даже в летании оказывают сильную помощь, поддерживая с обеих сторон своими крыльями. Эта заботливость птиц о состарившихся и ослабевших своих отцах, заботливость, вложенная в них Творцом, достаточна к тому, чтобы и наших детей, если только захотят внимать сему, сделать отцелюбивыми. Ибо, конечно, нет человека столь скудного благоразумием, чтобы не почел он себе за стыд быть в добродетели ниже бессловесных птиц» (Беседы на шестоднев, стр. 146 в твор. св. отцов).
И нет никакого извинения детям, непочтительным к родителям!
Дети обязаны быть снисходительными к самым недостаткам родителей, к недостаткам нравственным и умственным и, по возможности, скрывать их от ведома других. Любы вся покрывает, вся терпит, николиже отпадает (1Кор. 13, 7-8). Пусть поведение отца твоего или матери небезукоризненно; но ты обязан великодушно переносить их слабости и недостатки уже потому только, что и они терпели слабости твоего детства, не покинули тебя, когда ты в младенчестве докучал им своими воплями, в отрочестве досаждал им своим упрямством и шалостями, они все терпели от тебя и безропотно переносили, ласкали тебя тогда, когда надлежало бы только угрожать, и самые наказания налагали на тебя с любовью... А ты находишь невыносимыми их слабости, укоряешь их в необразованности, в пороках, от которых они же предохранили тебя, унижаешь их перед другими, жалуешься на них, готов отказаться от своих к ним обязанностей, от самого названия сына или дочери. Какая несправедливость! Какая неблагодарность! Взыскательные к слабостям отца и матери, так ли мы взыскательны к себе самим? Не терпя какого-либо недостатка в родителях, так ли мы нетерпеливы к себе самим за эту самую нетерпеливость к родителям, за эту самую неблагодарность, которая есть порок, менее всякого другого извинительный?