Как случилось, что сын стал уходить из его сердца?
С некоторых пор доктор стал замечать, что его раздражает это безумное баловство, эта атмосфера обожания, которой окружен в доме Игорь.
Сонечка, придя с работы, сидит до трех часов ночи и чертит Игорю чертежи, потому что ему лень, а завтра надо сдавать. Безобразие.
Неслыханное дело: мальчик ходит в школу, когда ему хочется. А чаще ему не хочется. Он приходит с катка или кинематографа в двенадцатом часу, утром ему трудно подняться рано... И мать - какая мерзость! - пишет в школу записки, что у сына болела голова.
Кого она хочет сделать из Игоря? Принца? Босяка?
Ему было обидно за Лялю. Девочка отлично учится, ласковая, веселая, прекрасный характер. А на ее долю не приходится и половины той любви, какою пользуется Игорь.
Ляля встречает отца в передней, кричит на всю квартиру: "Папа пришел!" - и воркует и ласкается. А Игорь выйдет к обеду - мрачный, лохматый, за столом сидит развалившись, на замечания отвечает грубо...
А Сонечка все замечания пропускает мимо ушей.
Ссориться с Сонечкой он не мог. Сонечка есть Сонечка. Это святыня, ее невозможно оскорбить. В Игоре его все раздражало. Как он сидит! Как отвечает матери! Какой он неласковый, холодный, надменный какой-то...
Один раз доктор сорвался в присутствии Игоря.
К обеду была вареная говядина. Ляля любит мозговую кость. И Игорь любит мозговую кость. И всегда почему-то эта кость доставалась Игорю. И на этот раз досталась ему.
- А нельзя ли, - сказал доктор негромко, - дать сегодня, в виде исключения, мозговую кость Ляле?
Сонечка сделала вид, что не слышала, Ляля сказала весело (милая девочка): "Ну, что ты, папа! Пусть Игорек ест, я уже большая!" Игорь поднял глаза от тарелки и задумчиво, с циничным (да, да, циничным!) любопытством посмотрел отцу в лицо... Потом он спокойно принялся выковыривать мозг из кости. Доктор сидел красный и удрученный...
С этого дня Игорь стал его избегать. Стал избегать отца; да, очевидно, он сделал из этого инцидента какие-то свои выводы. Ведь мальчику всего пятнадцать лет... И доктор не пришел к нему, не объяснился. Боже мой, боже мой. Как глупо, мелочно, нелепо. Какое ужасное недоразумение...
В день его отъезда на вокзале - теперь доктор это вспомнил - Игорь, стоявший сначала поодаль, подошел вдруг близко и стал рядом. А когда прощались, Игорь нагнулся к нему, вплотную взглянул в его лицо и сказал сухо, твердо: "До свиданья, папа". И глаза у него были новые, резко пронзительные глаза... Это было прощанье? Прощенье? Примиренье? Что это было?.. Вот тогда он должен был прижать к себе Игоря и сказать: "Игорек, мальчик мой, все, что было между нами, - все зачеркнуто навсегда, а вот перед нами чистая страница, и мы ее будем заполнять вместе, ты и я..."
- Игорек, все, что между нами было, - ложь, а то, что сейчас, настоящая правда, и мы вместе перед этой правдой, я и ты...
Глава четвертая
ЮЛИЯ ДМИТРИЕВНА
- Сестра Смирнова забыла вложить мадрен! - сказала Юлия Дмитриевна старшей сестре Фаине и многозначительно сжала тонкие губы.
Фаина была занята своими мыслями и своим делом - она перед дверным зеркалом накручивала себе на голову тюрбан из марли. Она невнимательно взглянула на шприц, который торжественно, как улику, показывала ей Юлия Дмитриевна.
- А зачем вы ей давали шприц?
- Она делала укол монтеру. У него ужасные боли - геморрой. Доктор Супругов велел впрыснуть пантопон.
Фаина поморщилась: она питала отвращение к безобразным болезням. Всего два дня назад она подумала, что монтер Низвецкий - довольно интересный молодой человек. И вдруг - здравствуйте: геморрой. Низвецкий перестал существовать для Фаины.
- Этот поезд - прямо собрание каких-то стариков и калек, - сказала Фаина.
Но Юлия Дмитриевна развивала свою тему:
- Если сестра забывает вложить мадрен в иглу, из нее никогда не будет толку, я вас уверяю.
Фаина достроила свой головной убор, сделала сама себе томные глаза и повернулась к Юлии Дмитриевне. И, как всегда, ужаснулась безобразию хирургической сестры. До чего дурна, бедняжка!
- Вы слишком переживаете всякие пустяки, - сказала Фаина ласково. Поберегите нервы, нам много тяжелого предстоит.
Юлия Дмитриевна подняла брови. Собственно, бровей не было: были две припухшие красные дуги, поросшие чем-то похожим на щетинку зубной щетки.
- Это не пустяки. Разве вы не знаете, что без мадрена игла может заржаветь?
- Я знаю! - отвечала Фаина в порыве горячего женского сострадания. Но вы не переживайте, голубчик. Честное слово, не стоит.
Зубные щетки полезли еще выше.
- А кто же будет переживать? Я должна переживать!
"Ненормальная", - подумала Фаина. Порыв прошел, ей стало скучно.
- Я вам буду обязана, Фаина Васильевна, если вы со своей стороны сделаете замечание Смирновой. Если так будет продолжаться, мы не сможем доверить ей ни одного предмета из перевязочной.
- Хорошо, я скажу ей, - уже с раздражением ответила Фаина и вышла.
"Пошла показывать себя в тюрбане", - безошибочно определила Юлия Дмитриевна.
Юлия Дмитриевна осталась одна. Она с удовольствием оглядела свое маленькое сверкающее царство. Все есть, и все на месте. Вот здесь инструменты для костных операций, здесь - для трахеотомии. В стенном шкафу - стерильные халаты. В биксах - стерильные салфетки. Немножко тесно: втроем - и то повернуться трудно, зато все под рукой. Полное удовлетворение было в душе Юлии Дмитриевны.
И какая предусмотрительность. По положению, операции в поезде не производятся, только перевязки. И все-таки, смотрите, как подобран инструментарий, ничто не забыто, можно сделать в случае нужды любую операцию, вплоть до трепанации черепа. Да, здесь можно работать. Здесь будет приятно работать! И комиссар - достойный товарищ, и врачи такие симпатичные, особенно Супругов.
В Супругова Юлия Дмитриевна была влюблена.
Она всегда была влюблена в кого-нибудь. Попадая в новую обстановку, она осматривалась и намечала себе: "Вот в этого я влюблюсь". И сейчас же влюблялась.
В городской больнице она была влюблена в профессора Скудеревского, с которым работала четырнадцать лет. На глазах у нее он состарился, получил два ордена, начал и закончил большой труд об удалении раковых образований, заболел бруцеллезом и вылечился от него, - она все его любила.