Дверь перевязочной отворилась резко, рывком. Вошел Супругов.
- Мы, кажется, подъезжаем, - сказал он. Глаза его блуждали.
Поезд шел. В окне было все то же, что и раньше, - леса и луга. Солнце спускалось к закату, верхушки леса были пламенно освещены, тень вагона бежала по некошеному откосу.
- До Пскова шестьдесят километров, - сказал Супругов. - Вы обратили внимание, что у нас с утра не было ни одной остановки?
Он обращался к ней потому, что только в ее глазах он видел человеческое внимание и сердечность. Все остальные, словно сговорившись, третировали его. Правда, Фаина была к нему благосклонна, но это было женское кокетство, и больше ничего. Его и прежде не волновали женщины, а сейчас они ему стали просто противны.
- Нас везут прямо под бомбы, - сказал он.
- Мне об этом ничего не известно, - сказала Юлия Дмитриевна холодновато.
- Смотрите на эти деревья, - сказал он. - Может быть, мы их видим в последний раз.
Глаза его наполнились слезами. Юлия Дмитриевна вздохнула. У нее не было страха перед бомбами. В финскую кампанию она была фронтовой сестрой. Ей было приятно, что он стоит рядом и разговаривает с нею. Вздох ее был любовным.
- Смотрите, смотрите! - закричал Супругов.
Лес расступился, между его темными крыльями в пыльном облаке открылась дорога. На дороге было тесно: шли и шли войска, медленно двигались орудия. Сплошным потоком шли грузовые машины, укрытые брезентом. По обочине дороги, обгоняя машины, проскакал всадник. Все это мелькнуло и скрылось за крылом леса.
- Отступают, - сказал Супругов. - А мы едем туда, откуда они отступают.
- Я не вижу отступления, - возразила Юлия Дмитриевна. - Откуда вы знаете, что это отступление? Это, может быть, обыкновенная переброска войск. Мы не можем знать такие вещи.
- Мы знаем, - повысил голос Супругов, - мы знаем, что нас бьют, об этом все сводки, а вы делаете вид, что все прекрасно. А спросить вас - для чего вы делаете такой вид?.. - вы и сами не скажете.
Отчего он повысил голос? Он никогда ни на кого не повышал голоса - не осмеливался. Откуда появилась в нем уверенность, что на нее он может повысить голос?
- Я вовсе не считаю, что все прекрасно, - отвечала она спокойно. - Я просто говорю, что это может быть переброска, а не отступление. Вы не докажете, что это отступление.
Рот у нее упрямо сжался. Она не желала идти на уступки. Даже во имя любви.
Черный дым потек вдоль окон. Солнце еще светило, а казалось, что спустился вечер. Стало трудно дышать.
- Пожаром пахнет, - сказал Данилов. Он стоял с доктором Беловым в коридоре штабного вагона. Проезжая дорога шла под полотном. По дороге густым потоком двигались орудия, грузовики, пехота. Теперь и Юлия Дмитриевна согласилась бы с тем, что это больше всего похоже на отступление. Войска шли в сторону, противоположную движению поезда.
- Оставляем Псков, - сказал Данилов тихонько.
Доктор смотрел, посапывая носом. Он думал: уехал ли Игорь из Пскова, успел ли уехать? Конечно, это фантастика найти мальчишку среди такого скопища людей. А вдруг они все-таки встретятся? Вот Сонечка была бы рада. Он возьмет Игоря в поезд. Санитаром. Данилов не даст ему баловаться. Через два-три месяца Игорь станет шелковым. И он, доктор, привезет его к Сонечке и скажет: "Вот что значит мужское воспитание..."
- Надо закрыть окна, - сказал доктор вслух, - а то мы закоптим белье. Фаина Васильевна, - обратился он к проходившей старшей сестре, распорядитесь, чтобы закрыли окна.
Но оказалось, что санитары, испугавшись за белье, своей властью позакрывали окна во всех вагонах. А Фаина своей властью распорядилась открыть и накричала на санитаров.
- Глупо, - сказала Фаина, пожимая плечами. - Если закрыть, то от первого разрыва повылетают все стекла.
Она проследовала дальше. Доктор и Данилов переглянулись.
- А вагон-аптека?.. - спросил доктор.
- Ничего не сделаешь, - сказал Данилов, бледнея от досады.
В вагоне-аптеке окна были закрыты герметически.
- Ах, витязь, то была Фаина! - сказал Соболь, начальник АХЧ, встретив Фаину в коридоре и уступая ей дорогу.
Фаина мазнула его юбкой по коленям и, не взглянув, прошла в свое купе. Она терпеть не могла Соболя, который держал ее на пшенной каше. У Фаины был сегодня особенно бравый и воинственный вид. Она тоже, как и Юлия Дмитриевна, хлебнула фронта в 1940 году. Она знала, что предстоит ей завтра, а может быть, даже сегодня ночью, а может быть, даже сейчас. У себя в купе она первым долгом взглянула в зеркало, потом достала и проверила сумку с медикаментами, потом села и стала отдыхать перед серьезным делом. Черт побери, она им всем покажет, что она умеет не только повязывать тюрбан! Она с гордостью посмотрела на свои руки. Руки были рабочие, сестринские, с короткими толстыми пальцами, потемневшими от йода и сулемы, с коротко обрезанными ногтями.
Соболь заглянул в купе:
- Ну как? Ужинать будем?
- А вы как думаете? - спросила Фаина. - Вы бы рады совсем нас не кормить.
- Рад бы, - сознался Соболь. - Очень большая морока с этой кормежкой. Нет, кроме шуток, удобно ли сейчас предлагать ужин? На пороге, так сказать, событий.
Она разозлилась:
- Идите к черту. Сейчас именно надо поплотнее накормить людей.
За плечом Соболя стал Данилов.
- Товарищ начальник АХЧ, - сказал он, - на ужин, помимо каши, отпустите мясные консервы, из расчета одна банка на четыре человека, и к чаю сгущенку в той же пропорции.
Соболь никаких событий не ждал, он просто дразнил Фаину. Теперь он растерянно взглянул на Данилова. Как, комиссар снимает запрет с мяса и сгущенки? События, несомненно, предстояли крупные. "Одна банка на четыре человека... - зашептал Соболь. - Шестьдесят семь делим на четыре, без остатка не делится, возьмем шестьдесят восемь..."
- Вот спасибо, товарищ комиссар, - сказала Фаина, когда испуганный Соболь ушел. - А то от этого пшена можно с ума сойти.
- Что же делать?.. - сказал Данилов. - Едем к фронту, кто его знает, что там удастся найти. Я вас хотел предупредить: вы с начальником поезда больше не разговаривайте так, как сейчас разговаривали - не годится.
- А как я разговаривала? - удивилась Фаина.
- Вы сказали: глупо. Он дает вам приказ, а вы говорите: глупо.
- Господи боже! Разве я про него? Я про санитаров!
- Если даже вы не согласны с приказом...