Юлия Дмитриевна облачила профессора в халат, налила на его малиновые ладони спирт и подала перчатки. Красивый старик, похожий на актера, недоуменно взглянул в ее довольное лицо...
Но через две минуты он понял ее. Она священнодействовала. Ее не надо было ни о чем просить, она не нуждалась ни в какой подсказке. Она сама подавала все, что нужно, раньше, чем он догадывался, что именно ему понадобится сейчас.
Боец, раненный в ногу, перенес перевязку стойко, без стона, только шумно отдувался по временам: "ффу..." Юлия Дмитриевна обожала таких пациентов. Она ненавидела крикунов. Она больше не слышала грохота, была поглощена своим делом. Ее беспокоила только жара. В вагоне было невыносимо душно, вентилятор почти не разрежал духоты. Она взяла пинцетом марлевую салфетку и вытерла пот с лица раненого.
- Спасибо, мамаша, - сказал боец.
Принесли мальчика с раздробленной голенью. Он был без сознания. У него была превосходная мускулатура: должно быть, играл в футбол, катался на велосипеде... С первого взгляда она увидела, что ногу придется ампутировать, увидела раньше, чем профессор.
- Проклятые негодяи, - сказала Фаина, глядя на мальчика.
Мальчик дернул подбородком и скрипнул зубами... Профессор спросил Юлию Дмитриевну:
- Вы можете дать наркоз?
Может ли она дать наркоз? Если говорить совсем откровенно, она может произвести и ампутацию. Она не берется за это только потому, что у нее нет формального права.
Она наложила на лицо мальчика маску... Когда раздался звук пилы, отделяющей кость, Фаина отошла к окну, отвернулась и заплакала.
Во время этой операции пришел доктор Белов.
- Я нужен? - спросил он.
Юлия Дмитриевна бросила на него грозный взгляд. Он робко подошел, вытянув шею, всматривался в раненого... На другом столе в обмывочной лежала женщина.
- Мальчика - в кригеровский одиннадцать, - сказал доктор сестре Смирновой, которая вошла за ним. - Женщину...
- Женщину не надо, - сказала Ольга Михайловна, военфельдшер, ассистировавшая у второго стола. Она сняла маску с лица женщины. Широкое, чуть скуластое славянское лицо. Соболиные брови. Прекрасный рот. На носу коричневая полоска от веснушек...
- Поздно, - сказал хирург.
Вдруг его бросило на другой стол, на мальчика, а мальчика бросило на пол, и упали все, кроме Юлии Дмитриевны, которая отлетела к двери перевязочной и удержалась, ухватившись за кованую вешалку для полотенца. Посыпалась со стен и потолка белая эмалевая краска. Кусок рамы откололся и ткнул Юлию Дмитриевну острым концом в висок.
- Это очень близко где-то, - сказал доктор Белов.
- Очень, - поднимая мальчика, подтвердила Юлия Дмитриевна. - Я думаю, что это прямое попадание в наш поезд.
Бойцы Кострицын и Медведев вбежали в вагон-аптеку с двух концов, крича:
- Четырнадцатый вагон горит! Где начальник?
Начальник был уже на полотне и со всех ног бежал к горящему вагону.
Горело жарко - сухое дерево, сухая краска. Какое счастье, что в вагоне еще не было раненых. Цел ли персонал? Цел, цел: вон Надя нагнулась, отплевывается... Кровь у нее на халате.
- Надя, ты что - ранена?
- Ой, что вы, товарищ начальник. Это я губу разбила об полку.
- А Кострицын жив?
- Жив, пошел за вами...
Вон он бежит, Кострицын. Ведро с водой в руке. Что тут сделаешь с ведром?.. И Медведев за ним.
А вон с другой стороны идут Кравцов и Низвецкий. Идут, словно у них колени перебитые.
- Живей, ребята, живей! - закричал доктор.
Низвецкий побежал рысью. Кравцов не прибавил шагу, приближался, засунув руки в карманы штанов.
- Тащи, ребята, воду, - волновался доктор. - Зовите всех, будем заливать.
- Где вода-то? - спросил Кравцов небрежно.
- Вода? В баках вода. В паровозе вода...
- Это ерунда, а не вода, - сказал Кравцов и вдруг заорал:
- Эй! Отцепляй вагон! Дураки, динама рядом, а они раззявили рот! Эй, милый, - сказал он, схватив за полу проходившего мимо смазчика, - помоги как специалист. Необходимо выключить вагончик.
- Еще чего! - сказал смазчик. - Сотни вагонов пропали, а я чепуху, такую-растакую, буду отцеплять.
- Необходимо, радость, - сказал Кравцов. - Тут раненые, тут - динама. Нет другого исхода, как отцепить.
- Матери вели отцеплять под бомбами, - сказал смазчик.
- А вот я тебе велю! - сказал Кравцов, выкатив глаза, и ударил смазчика по уху. Доктор оцепенел от неожиданности... Смазчик ударил Кравцова ногой в живот. Кравцов ударил смазчика по затылку. Смазчик еще раз выругался и полез отцеплять горящий вагон. Откуда-то явился кондуктор, запачканный землей; верно, лежал где-нибудь по соседству в воронке. Горящий вагон отвели подальше и стали заливать водой из паровоза.
А Юлия Дмитриевна стояла у стола и подавала профессору инструменты и салфетки. Готовила раненых к операции. Давала наркоз... Всю ночь не прекращался обстрел города, и всю ночь в поезд поступали раненые. Одних приносили на носилках, других подвозили на грузовиках, третьи приходили сами... К утру профессор не выдержал.
- Все, - сказал он и не развязал - разорвал завязки халата. - Не могу. Я уже пятые сутки...
Фаина повела его в штабной вагон - отдыхать. Кстати, сказала она Юлии Дмитриевне, она тоже немножко придет в себя и переоденется, ее уже тошнит от крови, а белье от пота все мокрое...
- Я тоже пас, - сказал другой хирург, маленький и черный, с лимонно-желтым лицом, и ушел. Ольга Михайловна прилегла тут же в обмывочной на диване. "На минуточку, на минуточку", - сказала она детским голосом и сейчас же уснула. Остался молодой хирург с белобрысым бобриком, нос - рулем, роста - выше Данилова.
- Ну? - спросил он, глядя на Юлию Дмитриевну.
- Ну! - ответила она одобрительно и перешла к его столу.
Они работали вдвоем, молча. Вагон трясся от канонады, а они работали и не думали о том, скоро ли кончится эта ночь, скоро ли утро, будет ли отдых... Работая, врач что-то насвистывал сквозь зубы, еле слышно, что-то красивое, Юлии Дмитриевне понравилось...
Ольга Михайловна проснулась часа через два, вскочила и побежала будить отдыхающих. Первая вернулась Фаина, свежая как роза, потом старый профессор.
- А вы всё бодрствуете! - виновато сказал он Юлии Дмитриевне, принимаясь мыть руки.
Она не ответила - она считала салфетки, которые молодой врач вынул из раны оперированного, только бровями показала Фаине, чтобы та подала профессору халат.