Ольге Михайловне хорошо: у нее в кригерах всего сто десять раненых и каких? Почти все лежачие, ампутанты: лежат, бедняги, на своих подвесных койках с детскими сеточками и больше помалкивают. И полная гарантия, что никто не нарушит правил внутреннего распорядка, не пойдет разгуливать по вагонам, не вылезет в кальсонах на стоянке покупать пироги и самогон...
А у нее, Фаины, в каждый груженый рейс около трехсот человек под надзором. Как кончается обед и начинаются процедуры - массажи, местные ванны, электризация, - с ума можно сойти; до ночи бегают, высунувши языки, санитарки и сестры, и больше всех Фаина. Пойди укарауль каждого, чтоб не съел чего лишнего! И это же не паралитики какие-нибудь, господи боже мой! Это здоровенные парни, которых немножко повредило в бою, которым жить хочется. Сначала, пока очень больно, они кряхтят, и стонут, и боятся - не останутся ли калеками, непригодными к работе; а чуть-чуть полегчает - они принимаются рассказывать веселые истории из своей жизни, любезничать с санитарками, петь песни, им уже опять море по колено, хоть сейчас снова в бой... Скажешь им: "Товарищи, вам вреден самогон!" - они смеются: "Самогон-то? Ого! Вот посмотрите, выпьем по сто граммов - Всю хворобу как рукой снимет!" И что им на это ответить? Они правы - снимет...
Таков русский человек; Фаина, русская женщина, понимает его... "Не знаешь жизнь, дорогая, - думала она, молча слушая Ольгу Михайловну. - Тебе это все еще представляется по трогательным картинкам: раненый лежит и шепчет: "Сестрица! Водицы! Испить..." А ты над ним тихим ангелом склоняешься... Нет, душка, может случиться и так, что тебе в физиономию мензуркой с лекарством запустят, потому народ горячий, нервный, смерть в глаза повидал; а ты утрись, да смолчи, да принеси ему лекарство снова, да уговори выпить - на то ты и сестра милосердия; а покуда ты с ним канителишься - у тебя, глядишь, другие раненые пошли прогуливаться по вагонам".
Фаина не высказывала этих мыслей вслух: есть положение Главного санитарного управления, есть инструкции РЭПа распределительно-эвакуационного пункта, есть правила внутреннего распорядка, есть в поезде начальник и комиссар, - она, Фаина, человек маленький, ей нечего соваться со своими поправками...
Неожиданно Фаина нашла поддержку в Юлии Дмитриевне.
- Из военфельдшера не будет большого толка, - сказала однажды Юлия Дмитриевна.
Фаина вся зажглась:
- Почему вы так думаете?
- Она живет в мелочах. Мелочи занимают все ее мысли. Ей некогда подумать о главном.
Фаина удивилась:
- Юлия Дмитриевна, я извиняюсь, но вы тоже живете в мелочах...
- Я обязана делать это, - возразила Юлия Дмитриевна, - потому что в хирургии самое ничтожное упущение может повлечь за собой осложнения для больного. Но наряду с этим медик должен обладать смелостью и способностью игнорировать безобидную деталь. Военфельдшер добросовестна, и не больше. Из нее выработается со временем средний медик для малоинтересных больных. Она будет хорошо лечить от гриппа и чесотки. Она не для науки, а для повседневной лекарской практики.
- А я? - спросила Фаина.
Юлия Дмитриевна критически осмотрела ее - от завитых волос до стоптанных модельных туфель.
- Вы могли бы быть для науки. В вас чувствуется размах. Вы могли бы быть для науки, если бы меньше отвлекались от своей деятельности.
Фаина вздохнула и обняла Юлию Дмитриевну. Хотела поцеловать, но передумала.
- Вы прямо до ужаса правы, - сказала Фаина.
И когда сестрам, живущим в штабном вагоне, пришлось потесниться, чтобы освободить купе под канцелярию, как-то само собой получилось, что Юлия Дмитриевна по доброй воле переселилась к Фаине, и Фаина была этому искренне рада.
Теперь санитарный поезд уже не ходил на передовую линию. Для фронта были определены особые поезда - "летучки", состоявшие из нескольких вагонов. Поезда более усложненного типа, так называемые временные военно-санитарные, эвакуировали раненых из прифронтовых госпиталей в ближний тыл. И уже специальные тыловые поезда перевозили раненых в глубокий тыл, часто за многие тысячи километров от поля боя.
Тот санитарный поезд, о котором рассказывается в этой повести, был в новой классификации типичным тыловым поездом. Для фронта он был слишком громоздок, слишком уязвим, слишком дорого стоил. Это был передвижной госпиталь, комфортабельный и вылощенный. После первых двух боевых рейсов в Псков и Тихвин - его закрепили за тылом.
Некоторые работники поезда приняли эту перемену с удовольствием: мирные люди, они тяжело переносили опасности фронта. Необходимость под обстрелом сохранять спокойствие и работать стоила им большого нервного напряжения. Другие отнеслись к перемене равнодушно.
Но были люди, которых перевод в тыл огорчил, разочаровал, почти обидел.
Огорчился Низвецкий. Разочаровалась Юлия Дмитриевна. Обиделась Фаина.
Отношение Данилова к переводу в тыл было двойственное.
С одной стороны, он уже полюбил свой поезд и с каждым днем привязывался к нему все крепче и ревнивее. В глубине души он был доволен, что красавец поезд уведен из-под неприятельских бомб. С другой стороны, ему было неприятно находиться вдали от фронта и на такой маленькой, казалось ему, работе. Иногда, подобно Сухоедову, он думал, что его обошли; тогда он раздражался, мысленно поносил Потапенку, пославшего его на эту работу, и санитарки пугались его мрачного взгляда. Он брал себя в руки, раздражение проходило, а спустя некоторое время возвращалось опять.