- А когда поезд идет, у них хвосты развеваются!
Тут же стоял Кострицын со строгим и недовольным лицом. Красноармейцы смеялись. Один сказал:
- Петух, обратите внимание, и под вагоном поет. Такой мужчина неунывающий.
Другой сказал, поплевывая шелухой тыквенного семени:
- Боец за курами ходит.
Доктор подошел ближе... Красноармейцы посмеивались.
- Вы видите, товарищ начальник, что делается? - спросил Кострицын.
- Ну-ну, - сказал доктор. - Все это не так страшно.
- В один прекрасный день, - проворчал Кострицын, - я ляжу под паровоз через эти насмешки.
- Глупости, - сказал доктор. - Зайдите ко мне, поговорим.
Он пошел дальше. На крыше восьмого вагона Супругов принимал солнечную ванну. Он был в трусиках и тюбетейке. В окне вагона-кухни тряслись толстые голые руки Фимы - она ощипывала курицу. Тарахтела механическая картофелечистка. Слышался голос Соболя:
- Почему вы считаете прежнее количество порций, когда Огородникова уехала? Вы считайте минус одна порция. А у Низвецкого колит - считайте минус еще одна порция...
"Однако, - подумал доктор Белов, - какую картину полноты жизни являет наш поезд".
Ему вспомнился их первый рейс. Вот этот кригер тогда горел, все стекла вылетели. Теперь у них под вагоном несутся куры. Поезд оброс бытом, он стал жильем, домом, хозяйством.
"Что же, - подумал доктор, - это естественный ход вещей".
Он подумал это вяло, он заставлял себя думать о том, что его окружало. С тех нор как уехала Лена, его томила тревога. Те доводы, которыми он себя еще недавно успокаивал, теперь казались ему детскими. Он уговорил себя, что все будет благополучно, и тешился своими выдумками. Если даже та посылка дошла к ним, на сколько времени им могло хватить ее? Ну - на месяц, при очень большой экономии... На днях он узнает их судьбу. Он будет держать в руках конверт, исписанный Сонечкиным почерком. Он знал этот почерк наизусть, каждую буковку знал по памяти и каждый хвостик... Почему один конверт? Пачка конвертов. Ах, пусть хоть один, хоть знать, что они существуют...
Был такой же жаркий день прошлым летом, в начале июля. На станции Витебск-Сортировочная, в Ленинграде. Так же стояли составы на всех путях... Нет, там их было меньше. И вдруг откуда-то вышла Сонечка в сером платьице...
Он спрашивал у Данилова, когда вернется Лена, тот сказал - дней через восемь.
Восемь? На всякий случай возьмем десять.
Доктор нарисовал в своей клетчатой тетради десять синих кубиков. Когда кончался день, он перечеркивал один кубик красным карандашом.
Все это утро Данилов провел у коменданта, добиваясь отправки поезда. К обеду подали паровоз. Из З* выбирались мучительно, застревая у каждого семафора. Наконец пошли немного веселей.
И вдруг понеслись полным ходом, пролетая с грохотом мимо крупных станций, где стояли, провожая их взглядом, люди с поднятыми флажками: пришла телеграмма о том, что им надлежит срочно прибыть в Р* для приема раненых.
Был вечер. Доктор Белов достал свою тетрадку и хотел перечеркнуть еще один синий квадратик, седьмой по счету: семь дней не было Лены... Постучали в дверь. Это был Кострицын. Он шагнул в купе - седой, громоздкий, руки по швам.
- Вы садитесь, - сказал доктор. - Давайте, знаете, поговорим попросту. Вы сядьте. Сядьте, сядьте.
Кострицын сел.
- Ну? - сказал доктор. - На что вы жалуетесь?
Кострицын покашлял в кулак.
- Товарищ начальник, - сказал он, - вы тоже не молоденький, войдите в положение. Буквально нет такого человека, чтобы не скалил зубы.
- Да, - сказал доктор, - это, конечно, феерия - я говорю о курах. Но раненым, знаете, полезны свежие яйца. Очень полезны.
Поезд замедлил ход, приближаясь к станции. Он остановился, но сейчас же послышался свисток, и колеса снова пришли в движение...
- Товарищ начальник, - начал Кострицын вторично, - я не для того записывался добровольцем, чтобы кур пасти. Я думал, что санпоезд - это тоже боевое дело. А тут ни за что ни про что, изволь радоваться...
- Мне говорили, - невинно польстил доктор, - что вы любитель и специалист по части сельского хозяйства.
Кострицын кивнул головой:
- Точно, я это дело понимаю с детства. У нас в поселке все занимались. Лично я держал козу. Но одно дело дома, другое тут. Против поросят я не имею возражения: они в багажнике. Никто тебя не видит. Шито-крыто. Без улыбок этих. Но куры, будь они прокляты! У всех на виду!
- Ах, Кострицын, - сказал доктор, вздохнув, - все это такая мелочь... Будет день - мы их всех съедим под белым соусом...
Кострицын не слушал:
- Надо выпустить размяться? Ведь животное мучается в клетке... Выпускаю, где возможно. Гуляют. Метров за триста уйдут от поезда... Просишь девочек: девочки, попасите их. А девочки молоденькие, о прынцах мечтают, о лейтенантах. Им прискорбно кур пасти. А по сути дела, неужели такая особенная трудность - присмотреть за курами? Они уже поняли, в чем дело: чуть паровоз свистнет - сами опрометью в клетку бегут. Я не через трудности, а исключительно через срам...
- Постойте, - сказал доктор.
Уже с минуту он не слушал Кострицына, прислушиваясь к какой-то суете в вагоне. Сквозь стук колес доносились восклицания, беготня и хлопанье дверей. Кострицын услужливо встал:
- Разрешите пойти узнать?..
- Узнайте.
Кострицын вышел и вернулся, улыбаясь до ушей:
- Товарищ начальник, почта прибыла...
Доктор заморгал и поднялся... В прорези двери встал Данилов, тоже веселый, улыбающийся.
- Вам письмо из Ленинграда, доктор.
- Давайте, давайте, - пробормотал доктор, беря конверт дрожащей рукой.
Письмо, которое Данилов получил из ЦК партии, было коротенькое, вежливое и сухое. Смысл его, несмотря на вежливость, был таков: сидите, товарищ, там, куда вас посадили, и работайте хорошенько, потому что за работу с вас взыщется...
Так. Понятно.
Слегка покраснев, Данилов аккуратно сложил письмо и спрятал в нагрудный карман, где хранился партбилет.
Письмо жены. Он просмотрел его бегло. Живы, здоровы. Поклоны от родственников и знакомых... Лена расскажет вразумительнее. Ах, молодец девка, ловко села, ведь и пяти минут не стоял поезд...
Ему хотелось знать, какое настроение в поезде, кто какие получил вести. Он вышел в коридор. У окна стояли Юлия Дмитриевна, Фаина и Супругов. Фаина держала Супругова за плечо и что-то тараторила. У Супругова был томный вид.