- Я знаю. Я так.
Для чего он шел сюда? Не для того ли, чтобы сказать: "Я не хочу жениться. Мне никого не надо, только тебя. Я хочу быть с тобой. Позволь мне всегда быть с тобой!" И вот он пришел и стоит, как пень, у дверей. И, кажется, вели она ему уйти - залился бы горькими слезами...
Может быть, она поняла это. Она сказала:
- Испугалась, как ты вошел. Вздремнула. Сон какой-то видела... - Она сладко потянулась, даже застонала от удовольствия. - Зажги лампу. На столе. А спички на полке. Да сними шапку. Не научишь вас... Деревня.
Он снял шапку и зажег лампу, чувствуя себя косолапым, ничтожным и совершенно неинтересным для нее и все-таки даже не помышляя о том, чтобы уйти.
Фаина села на кровати и стала закалывать на затылке распустившуюся косу. Она накручивала косу на руку, как змею, а гребешки держала в зубах. Руки были обнажены до локтя - круглые, крепкие, уверенные. Ноги были обуты в смешные чулки - в красную и синюю полоску. Из дырки на чулке выглядывал маленький розовый палец.
- Ты что меня рассматриваешь? - спросила она ослабевшим со сна голосом. - Ты для того пришел, чтобы рассматривать меня? Садись, ты мне застишь свет.
Он сел. Она вставила ноги в разношенные валенки и тоже подсела к столу, кутаясь в платок.
- А я ничем не больна, - сказала она задумчиво. - Я, Ваня, сегодня письмо получила, что моя бабушка умерла. И вот, понимаешь, я эту бабушку всего три раза видела и ни капельки не любила, а все-таки расстроилась - и сама не знаю почему. Теперь никакой родни у меня не осталось, только дальние - двоюродные, троюродные... Я их и знать не хочу! Они - лавочники. Знаешь, Ваня, что человек может и не заниматься торговлей, а все равно быть лавочником. Вот они такие. Они нас, коммунистов, терпеть не могут. И бабушка терпеть не могла. Так чего же я по ней плачу, глупая? - Она засмеялась и вытерла слезы концом платка. - У меня только папа был хороший, он был учитель, его белые убили. Я уже три года одна. - Слезы побежали по ее лицу градом, она встала. - Распустилась я нынче. Сейчас чай будем пить. Я тебе книгу дам - картинки посмотреть. Интереснее, чем на меня смотреть.
Она положила перед ним толстую книгу и ушла. Он сидел и не смел встать, а только с наслаждением рассматривал ее комнату.
Он и раньше заходил сюда, но всегда с ребятами и ненадолго, и всегда получалось так, что он стоял позади всех и ничего не мог рассмотреть. Теперь он был здесь один, и все было раскрыто для его обозрения.
Это была маленькая комната с бревенчатыми стенами, с узкой кроватью, покрытой жиденьким байковым одеялом, с полкой книг над столом и висячим рукомойником в углу. Все эти вещи были бедны и безличны, но для Данилова они жили бесконечно милой и значительной жизнью: в этих стенах о н а дышала, вот тут она спит, тут умывается, у этого стола исправляет ученические тетрадки; эти книги ею листаны, читаны. Особенный интерес и умиление вызывали те немногие вещи, которые явно принадлежали т о л ь к о ей и вводили Данилова в ее задушевный мир: вот эта на стене, в полированной, с бронзовыми уголками рамочке, фотография худощавого пожилого мужчины в косоворотке и пиджаке - это, должно быть, ее отец, хотя и непохож. А вот наперсток, ее наперсток. А интересно, что она держит вон в той коробочке с золотыми розами? Нитки, шпильки, ленточки? Вон ее серый платок на спинке стула; вон на вешалке розовая кофточка, которую она надевает по праздникам... Милые вещи, уютные и значительные, как она сама.
Он услышал ее шаги и проворно раскрыл книгу. Это был журнал "Нива" за 1913 год. Была нарисована большая ледяная гора, плывущая по морю, и маленький пароход. "Гибель "Титаника"", - прочитал Данилов. Фаина вошла с чайником.
- Вот ты уже сколько посмотрел. А ты знаешь, как погиб "Титаник"?
Она рассказала ему о "Титанике", напоила его чаем и опять немного всплакнула о бабушке... Он сидел завороженный, смотрел во все глаза, слушал во все уши и только тогда ушел, когда она прямо сказала, что пора уходить.
Была глубокая ночь. Он вышел на улицу - ни одного огонька в окнах, тишина, только где-то капает капель. Он оглянулся: ее окошко светилось.
Что она делает, когда одна? Он подошел к окошку, осторожно заглянул. Она сидела у стола, подперев руками щеки, задумавшись. О чем она думает?.. Она встала, протянула руку к окну, - белая занавеска задернулась, и свет померк, - Фаина спустила фитиль в лампе...
Данилов пошел домой. Ему хотелось долго, долго идти по пустым улицам, думая о ней.
Он стал приходить к ней каждый вечер.
Она не тяготилась им. Она совала ему какую-нибудь книгу, а сама занималась своими делами: исправляла ученические тетрадки, читала, штопала чулки, иногда уходила куда-то; а он сидел как страж.
Если бы его спросили, зачем он здесь сидит, он ответил бы:
- Потому что мне нравится.
Если бы спросили: хочешь ее поцеловать? - он бы ужаснулся. Он и за руку-то с нею ни разу не поздоровался.
Однажды он не застал ее дома. Старуха сторожиха сказала, что наставница в бане, скоро придет. Он вошел в ее комнату, зажег лампу, развернул "Ниву" и стал ждать.
Она пришла веселая, румяная, от нее пахнуло жаром и чистотой, когда она подошла. Голова ее была обмотана полотенцем, как чалмой.
- А, ты уже здесь? - сказала она. Подняв руки, размотала полотенце, тряхнула закинутой головой, - тяжелые мокрые волосы упали на спину и плечи.
- Расчеши их, Ваня - сказала она и протянула ему гребешок.
Он послушно стал расчесывать тяжелые, склеившиеся от влажности, прохладные пряди. Он брал их в руки - рукам сообщалась эта влажность и тяжесть; пальцы путались в шелковых, нежных волосах. И непонятно было ему - отчего дрожат его пальцы.
Он стоял за ее спиной, перед ним было зеркало. В зеркале он видел ее лицо, полное радости и лукавства... Он уронил гребешок, обнял Фаину за плечи, отклонил ее голову и крепко поцеловал в губы. И она ответила на его поцелуй - ответила! Но сейчас же вырвалась, сердито смеясь:
- Ну-ну, мальчик!
Он не помнил, как очутился на улице. Шапку он забыл, шел без шапки, растерянный, потерянный. Мальчик! Конечно, мальчик, мальчишка, дурак, нахальный дурак, как он смел!.. Да, а зачем она смеялась над ним? Зачем велела расчесывать волосы? Нарочно велела. Зачем ответила на его поцелуй? Он же чувствовал, он и сейчас чувствует, как нежно, как нежно шевельнулись ее мягкие губы под его губами... Нарочно ответила на поцелуй, чтобы потом посмеяться! Нет, нет. У нее блестели глаза, она поцеловала его, поцеловала его!