Трудно сказать, в чем был секрет его успеха, но успех был всегда. Дядя Саша ставил табурет посреди вагона, усаживался и начинал "Мой костер в тумане светит".
Кто-то завтра, милый мой,
На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой?
пел он, меланхолически потряхивая усатой головой, и никто не смеялся. А когда он уходил в другой вагон, вдогонку неслись крики:
- Дядя, пой еще! Не выпускайте дядьку, пусть еще поет.
Некоторые песни дядя Саша сопровождал политическими комментариями. Пропев:
И призадумался великий,
Скрестивши руки на груди:
Он видел огненное море,
Он видел гибель впереди,
дядя Саша прерывал пение и говорил:
- Гитлер своевременно не принял во внимание.
И со страстью ударял по струнам:
Судьба играет человеком,
Она изменчива всегда:
То вознесет его высоко,
То бросит в бездну без стыда!
- Дядька, бис! - кричали с полок.
Данилов сказал:
- До каких это пор у нас не будет самодеятельной группы?
И распек комсомольского организатора, сестру Смирнову:
- Сколько раз вам ставили на вид. Это же ваше прямое дело. Вы же молодежь! Вот пришел старый, больной человек, и посмотрите, сколько удовольствия людям от него!
Самодеятельная группа образовалась, едва Данилов дал делу толчок. Персоналу поезда она была нужнее, чем раненым. Все вдруг захотели петь и танцевать. Записался и Низвецкий, и сестра Фаина, и даже Сухоедов: он умел играть на балалайке. Данилов купил несколько струнных инструментов; девушки стали учиться у Сухоедова и дяди Саши.
Неожиданно развернулись таланты толстой Ии: она оказалась хорошим конферансье. У нее не было тонкого юмора, но было веселое лукавство и уменье запросто, не задумываясь, перебрасываться с публикой словами, как мячиком, - уменье, которое отличало в старые годы ярмарочных клоунов, любимцев детей и солдат.
"Умная девка какая", - с удивлением думал Данилов.
Немцев выбили из Сталинграда и стали гнать прочь с русской земли. Бои были жестокие, работа у санитарной службы - горячая.
Красная Армия оттесняла врага к западу. Один за другим освобождались районы, оккупированные неприятелем.
Из освобожденных районов хлынула и потекла по советской земле такая река человеческого горя, бездомности, сиротства, неустройства, что у свежего человека путались мысли.
На одной степной станции, где торчали только обгоревшие трубы, а все службы помещались в наспех сколоченной деревянной хибарке, в санитарном поезде появилась Васька.
Это была девочка со светлой косицей, тонкой и мягкой, как шелк, с серыми глазами, худенькая и заморенная на вид.
Ее привел Кострицын. Он сказал:
- Вот. Пожалуйте вам натуральную колхозницу, она больше моего понимает. А чтобы справных людей прилучать к курам - такого закона ни в одной армии нет, как вы себе хотите.
- Сколько тебе лет? - спросил Данилов.
- Семнадцать, - отвечала Васька.
- Откуда ты?
- С хутора Петряева. Так его уже нема.
- Разбит, что ли?
- Спалили, - тихо выдохнула Васька. Отвечая, она проворно оглядывала Данилова светлыми, слегка выпуклыми глазами. Оглядела и Юлию Дмитриевну, стоявшую рядом. Говорила она быстро и запыхавшись, словно ее остановили во время быстрого бега.
- Документ есть?
- Есть, - Васька вытащила из-за пазухи бережно сложенный лоскуток бумаги с чернильными подтеками, словно от слез; там было написано, что В а с к а Буренко в 1941 году окончила пятый класс сагайдакской неполной средней школы на Украине с такими-то отметками... Отметки все были отличные.
- Это не документ, - сказал Данилов.
- А что это? - спросила Васька.
- Как же ты с Украины очутилась тут?
- Приехали. Мы тикали от немцев. А они и сюда пришли.
- Родственники у тебя есть тут? - спросила Юлия Дмитриевна.
- Есть, - сказала Васька. - Сама бабуся. Так она не тут, а рядом, в Лихареве, вот туточко через ярочек, шесть километров.
- А ты зачем от бабуси ушла? - спросила Юлия Дмитриевна.
- Она у знакомых живет, а я не хочу. У них у самих хату спалили, живут в землянке.
- А отец, мать?..
- Мамы нема. Папа - не знаю где. На фронте. Слуху нема.
Васька сказала это так же легко; только светлые брови шевельнулись скорбно.
- Я тебя возьму, - сказал Данилов, - только давай условимся: вперед не врать. Нету тебе семнадцати.
- Ей-богу есть, чтоб мне очи повылазило, - сказала Васька.
- А сколько говорила немцам, чтоб не угнали в Германию? - спросил Данилов, уже ознакомившийся несколько с порядками в оккупированных районах.
- Тринадцать, - отвечала Васька.
Данилов и Юлия Дмитриевна засмеялись.
- Вот это больше похоже на правду, - сказал Данилов. - Так тебя как звать?..
- Васка.
- Васька так Васька, - сказал Данилов.
Вещей у Васьки было: узелок в сером клетчатом платке и огромная старая мужская свитка на плечах, поверх платьишка, да худые сапоги.
- Что тут у тебя? - спросила Юлия Дмитриевна, показывая на узелок. Может, оставишь?
- Ни, - сказала Васька, прижимая узелок к груди.
Она думала: что с нею сейчас будет? Дадут ли ей сперва поесть или сразу начнут обучать, как лечить раненых? Но Юлия Дмитриевна повела ее в простой товарный вагон. Сперва она попала в какой-то закоулок, где за загородкой были поросята. Два - чисто вымытых, сытеньких. Посапывая, они жевали. "Чисто как, - подумала Васька, - навозом даже не смердит". Юлия Дмитриевна отворила низенькую дверь, и Васька очутилась в более просторном помещении. По стенкам висели большие банные шайки и стиральные доски. Вдоль двух стенок стояли металлические столы, а у третьей находилась непонятная штука - вроде большого шкафа, выкрашенная зеленой краской, с тонкими трубами. Сбоку был укреплен большой градусник. Человек в белом халате, заложив руки за спину, стоял и смотрел на градусник. "Доктор", подумала Васька.
- Сухоедов, - сказала Юлия Дмитриевна, - кончите халаты, позовите санитарку, пусть обработает эту новенькую. Ты посиди, девочка.
И ушла. Васька села на табурет. В вагоне было жарко и пахло чем-то кислым.
Ваську качнуло так, что она чуть не слетела с табурета. Она удержалась, ухватившись за металлическую доску стола.
"Бачь, поехала!" - подумала она.
На столе лежал ворох синих одеял. Сухоедов перебрал их, сказал: "Девятнадцать", - вздохнул и посмотрел на Ваську. Васька решила, что пора завязать разговор.