- Дядечку, - спросила она, - а чого с ними будут робить?
- А запхаю вон туда - и все, - ответил Сухоедов, рассматривая бойкую девчонку: "Куда такое дитё?"
- Для чого? - спросила Васька.
- Парить.
- Для чого?
- От микроба.
- Дохнут?
- Дохнут как один.
Васька помолчала.
- Дядечку, - спросила она погодя, - а для чого я тут сижу?
- Очереди дожидаешь.
- Куда очереди?
"Прыткая! - подумал Сухоедов. - Шпингалет, а туда же, разговаривает!" Вслух он ответил мрачно:
- А вот через двадцать минут выну халаты, тогда ты пойдешь.
- Куда? - спросила Васька.
- Куда! Туда. В дезинфекционную камеру, - и Сухоедов принялся откручивать и закручивать какие-то винты на зеленой штуке.
- Сколько градусов? - спросила Васька.
- Сто четыре.
Замолчали и молчали долго.
- Дядечку!
- Чего?
- А если я не схочу?
- Мало чего ты не хочешь, - сказал Сухоедов. - У нас все, от доктора до кочегара, через эту музыку прошли.
Васька кивнула головой.
"Что ж, - подумала она, - если все прошли, то и я пройду и жива останусь". Ей захотелось поскорее влезть в зеленую штуку и посмотреть, что там делается.
Сухоедову стало жалко ее. Он сказал:
- Ты не бойся, девочка.
- Я, дядечку, не боюсь, - сказала Васька.
Ваське дали старый халат с оборванными завязками и кусок марли повязать голову.
Халат был длинен; Васька взяла ножницы, обрезала полы и подшила. Пришила завязки к вороту и рукавам. Увидав, как сестра Фаина повязывает голову, Васька и себе соорудила такой же тюрбан. Но Юлия Дмитриевна сказала:
- Повяжись прилично.
В санитарки Ваську, по молодости, не допустили, отдали дяде Саше помощницей и ученицей.
Ваське очень понравилось в вагоне-аптеке. Стены такие беленькие, как были в ее х а т ы н к е, которую спалили немцы. И все так чисто и красиво, боже ж мой!
Васька сидела в кочегарке, но и там было чисто и, главное, - очень тепло. А на дворе стояла сырая, холодная весна.
Дядя Саша учил Ваську:
- У нас пассажиры не простые, драгоценные пассажиры наши. Люди за нас с тобой здоровье утратили, слабые от потери крови, тепло любят. Наше дело проводницкое - обеспечить им тепло. Но - опять-таки: уголь зря не расходуй. Следи: когда нужно - приоткроешь топочку, закроешь поддувальце, а то наоборот. Трудности, бывают которые, приучайся перебарывать: казенная норма строгая, а при сильном морозе требуется шесть ведер угля на сутки, а то и все семь. Наше с тобой дело - обеспечить требуемое количество.
Требуемое количество дядя Саша обеспечивал так: приехав на станцию, брал ведро и шел воровать уголь. Станционная охрана хватала его и отводила к коменданту. Сообщали Данилову; он шел выручать дядю Сашу.
Заправив топку углем, Васька шла в тамбур и становилась у окна, выжидая, когда откроют дверь в обмывочную. Дверь открывали часто, и Васька видела этот белый рай с пальмой в кадушке, с блестящими штуками на стенах и с зеркальной дверью в перевязочную. На откидных стульях и на диване, покрытом белым чехлом, раненые ожидали перевязки. Тихо играло радио. Все было так л о в к о, так хорошо, так непохоже на то безобразие, которое окружало Ваську в дни оккупации...
Раненые были одеты одинаково в мягкие синие халаты; самые шумные здесь сидели смирно, не курили, чинно перелистывали журналы. Васька думала, что все они боятся Юлии Дмитриевны.
Юлия Дмитриевна приходила в перевязочную в шесть утра, а уходила в одиннадцать вечера. Васька как-то взялась считать, сколько раненых за день придет на перевязку: до обеда насчитала сорок шесть человек, а потом ей спутали счет... Перевязки начинались сразу после завтрака и кончались в девять вечера.
Иногда одновременно открывались дверь в обмывочную и дверь в перевязочную, и Васька видела Юлию Дмитриевну, широкую, в халате белее снега, с красным лицом под белой косынкой и с красными руками, поднятыми вровень с лицом, словно Юлия Дмитриевна грозила кому-то... Или Васька видела Юлию Дмитриевну, склоненную над перевязочным столом и делавшую что-то таинственное и мудрое...
Васька стояла в тамбуре так тихо, что даже сердитая сестра Смирнова не гнала ее.
После девяти часов вечера вагон пустел. В нем оставались только Юлия Дмитриевна и Клава (счастливая Клава!). В перевязочной горели металлические инструменты, Клава выбегала за кипятком, пахло чем-то кислым и едким. Потом и Юлия Дмитриевна уходила, и оставалась одна Клава. Она скребла и мыла весь вагон внутри. Она разрешала Ваське входить в обмывочную и в кабинет лечебной физкультуры. И по коридору можно было ходить, по мягкой дорожке. Только аптека была всегда заперта, да в перевязочную Клава не разрешала заходить.
Клава была утомлена и не отвечала на Васькины вопросы. Васька тихонько ходила по вагону, заглядывала в зеркало и гладила жесткие блестящие листья пальмы.
Часа в три ночи Клава, пошатываясь, уходила спать, и Васька оставалась владычицей этого волшебного царства. Перевязочную Клава запирала и ключ уносила с собой. Но и в обмывочной было очень интересно. Можно было лечь на диван и рассматривать журналы и думать при этом: вот я лежу на диване и рассматриваю журнал, а надо мной пальмовые листья. Кто посмотрит, тот подумает: ах, что это за дивчина лежит здесь на диване, что за жизнь у этой дивчины...
Слух у Васьки был тонкий, заячий: чуть хлопнет дверь вдали - Васька вскочит, оправит диван - ничего не заметно - и в кочегарку...
Но однажды дядя Саша пришел ночью проверить топку и застал Ваську спящей на диване. Он не сразу ее добудился; а когда она проснулась, стал топать на нее ногами.
- Ты это что? Ух, ты!.. - восклицал он приглушенным голосом. - Тут раненые садятся, а она в ватнике лежит, микробов сеет... А замполит наскочит?.. Ух, какая! Чтобы я тебя тут больше не видал!
Он не пожаловался на Ваську, но стал приходить каждую ночь, когда она дежурила. И Васька на всякий случай перестала ложиться на диван.
Данилов назывался уже не комиссаром, а замполитом - заместителем начальника по политической части. Он получил звание капитана. Супругов старшего лейтенанта, доктор Белов - майора медицинской службы. Многие женщины тоже надели погоны со звездочками.
Васька стояла в тамбуре и думала: "У меня тоже будут погоны. Я буду хирургическая сестра, как Юлия Дмитриевна. Я все сумею, как она. Если я захочу, я и на доктора выучусь, пусть они не беспокоятся..."