Юлия Дмитриевна заметила, что Васька вечно торчит за дверью обмывочной. "У этой девочки смышленые глаза", - подумала она.
Как-то вечером она зашла в кочегарку. Васька, стоя на коленях, всаживала в топку консервную баночку.
- Руки обожжешь, Васька, - сказала Юлия Дмитриевна. - Что это ты варишь?
- Столярный клей для дяди Саши, - ответила Васька.
- Смотри - сгорит.
- Ни. Я досмотрю.
Жаркий свет из топки падал на Васькино лицо, оно стало розово-прозрачным, и на волосах Васьки лежала дорожка червонного блеска... "Девочка, - подумала Юлия Дмитриевна, - ребенок..."
Она протянула руку и неловко пригладила Ваське волосы на лбу.
- Подбирай со лба, - сказала она, словно устыдясь этой ласки. - Ты можешь раненого одеть после перевязки?
- Можу, - отвечала Васька.
- Надо осторожно, чтобы не сделать больно. И быстро, потому что другие ждут.
- Я можу быстро.
- Посмотрим, - сказала Юлия Дмитриевна.
Уходя, она оглянулась на Ваську. Васька нагнулась к топке, кончик льняной косички упал в ящик с углем.
В один из дней обратного рейса Юлия Дмитриевна, встретив Ваську, сказала:
- Приходи в перевязочную, я попробую тебя учить. Возьмешь халат у Клавы.
И вот Васька вошла в святая святых вагона-аптеки.
Юлия Дмитриевна торжественно положила ладони на круглую металлическую коробку, блестящую как зеркало.
- Это бикс.
- Бикс, - повторила Васька.
- В биксах я держу стерильный материал. Мы стерилизуем его вот здесь, в автоклаве.
- Стерильный... в автоклаве, - одним дыханием повторила Васька. Ее глаза порхали за пальцами Юлии Дмитриевны.
- Повтори, - сказала Юлия Дмитриевна.
- Это бикс, - сейчас же сказала Васька, кладя обе руки на сверкающую крышку.
- Не трогай, - сказала Юлия Дмитриевна. - Зря ничего не надо трогать руками. Руки - собиратели и разносчики инфекции, то есть заразы.
"Сама так трогаешь", - мимолетно, без обиды, подумала Васька и отложила в памяти еще одно умное слово - инфекция.
- Ладно, - сказала Юлия Дмитриевна, когда урок кончился. - Иди.
- Удивительно толковая девчонка, - сказала она Данилову.
- Да? - недоверчиво спросил Данилов.
Он питал благоговейное уважение к перевязочной и ее инструментам. Ему трудно было поверить, что Васька приспособлена к такой деликатной технике.
- С чего вам вздумалось взять ученицу, - спросил Юлию Дмитриевну Супругов, - да еще такую малолетнюю?
- У нее большой интерес, - отвечала Юлия Дмитриевна. - Если ею хорошенько заняться, из нее выйдет толк.
- Помилуйте, - сказал Супругов, - у вас так мало времени.
- Мы должны учить молодежь, - сказала Юлия Дмитриевна своим бесстрастно-непререкаемым тоном.
Однажды Васька уронила шприц и разбила. Юлия Дмитриевна сверкнула глазами и выгнала Ваську из перевязочной. Вечером, разговаривая с Супруговым, она иногда вспоминала о Ваське, - что та сейчас делает? Ей представилось, что Васька, грустная, сидит на корточках перед открытой топкой, уронив кончик косы в ящик с углем. Червонная полоска лежит на ее волосах...
"Не придет, пожалуй", - думала Юлия Дмитриевна.
Но на другой день Васька явилась на занятия как ни в чем не бывало.
Глава десятая
ДОКТОР БЕЛОВ
Прошел год.
"Удивительно странно, - писал доктор Белов в своем дневнике, - что орден дали не И. Е., а мне, который ровно ничем не отличился и был все эти годы только лечащим врачом, иногда невнимательным и непредусмотрительным (вспомним трагическую кончину Л.). Я обескуражен и сказал И. Е., что приму все меры к тому, чтобы восторжествовала справедливость. Но И. Е. находит, что с моей стороны было бы не особенно тактично принимать эти меры. Конечно, он пытался уверить меня, что я заслужил орден: он человек благожелательный.
Я нахожу, что он похудел. Он отдает столько времени устройству поезда и поддержанию трудового настроения в людях, что мне стыдно перед ним моего безделья.
Вот NN, напротив, весьма хорошо выглядит. У него даже появилось брюшко. Мне показалось, что NN расстроен тем, что его обошли. Мне очень жаль, но думаю, что он так же мало заслуживает ордена, как и я. Он сказал мне:
- Признайтесь, доктор, что если бы не моя статья, нас не так скоро заметили бы.
Это, безусловно, верно. Я напомнил ему, что его выступление на конференции военных врачей также сыграло в этом смысле положительную роль. Он занял внимание конференции на целых сорок минут, и председатель ни разу не остановил его, хотя регламент был жесткий. Слушали внимательно; неоднократно раздавались аплодисменты и одобрительный смех. Начав с некоторой робостью, NN в дальнейшем ободрился и закончил остроумно и красноречиво, под гром аплодисментов. В перерыве мы были окружены толпой делегатов. Полковник Воронков, начальник РЭПа, пожал нам руки и изъявил желание, чтобы альбом наших усовершенствований был представлен ему лично, он повезет его в Москву, в Главное санитарное управление.
Все-таки я не мог не заметить, что и в этом выступлении, как и в статье, NN ни разу не упомянул об И. Е. и все время говорил: "Мы, мы, мы". Я сказал ему об этом. Он ответил: "Подчеркивать заслугу одного лица значит умалять заслугу коллектива. Я считал это несправедливым по отношению к коллективу".
Все мы твердим о справедливости...
Я хотел выступить и с возможной деликатностью исправить ошибку NN, рассказав конференции, кто был подлинным инициатором и вдохновителем всех наших усовершенствований. Но последующие выступления были посвящены авитаминозу и борьбе с ним, и было невозможно снова выступать с нашими кипятильниками и поросятами. К тому же я очень плохо говорю, гораздо хуже, чем пишу. Но я написал рапорт об И. Е. и передал полковнику.
Не могу избавиться от неприятной мысли, что NN нарочно старается затушевать роль И. Е."
Толстая клетчатая тетрадь была исписана почти вся: доктор опять пристрастился к дневнику. Подобно дяде Саше, он должен был теперь все время что-то делать. Когда он ничего не делал, он чувствовал упадок душевных сил. Начинала трястись голова, приходили воспоминания, терзавшие сердце.
Он старался входить во все поездные дела, писал о поездных делах, бегал по поезду и гнал воспоминания... А рядом, где бы он ни был и что бы ни делал, были два светлых лика, два образа, живых навсегда.