Почему в меня никто не влюбляется? Пусть влюбится кто-нибудь. Все равно кто. Пусть Низвецкий.
Он больной, бедняга. Все равно. Он ей не нужен ни больной, ни здоровый. Пусть влюбится, и больше ничего.
Она стала нарочно приходить туда, где бывал Низвецкий, и садилась или становилась так, чтобы он видел ее лицо. Она шутила, смеялась, щурила глаза - все для него, чтобы он влюбился. К нему она не обращалась, разговаривала с другими. Он смотрел на нее недоуменно и грустно, некрасиво подняв брови и наморщив желтый лоб, а она холодно думала:
"Ну, влюбляйся скорей".
Он влюбился очень скоро. Он стал часто проходить через ее вагон. Она даже не поворачивала к нему голову: ходишь, вот и хорошо, и ходи себе, а мне ты не нужен.
Ваську, по просьбе Юлии Дмитриевны, перевели в санитарки в шестой вагон.
Во время Васькиного дежурства в шестом вагоне произошел неприятный случай: у раненого с ампутацией руки ночью открылось кровотечение. Васька, обходя вагон, заметила на подушке темное пятно, поглядела - кровь! Ампутант спал. Васька помчалась в соседний вагон и попросила дежурного сбегать за сестрой Фаиной. Вернувшись, она взяла чистую простыню и подошла к ампутанту. Как нарочно, он спал крепко, а она боялась будить его, чтобы не проснулись другие.
- Дядечку! - отчаянно шептала она ему в ухо. - Дядечку-у-у! Ой, да дядечку!..
- Что?.. - спросил ампутант, вскочив.
- Тише, дядечку, не волнуйтесь, у вас кровь пошла, - сказала Васька.
Она наложила жгут из простыни ему на плечо и принялась затягивать. Она уперлась коленом в полку и скрипела зубами от усилия.
- Дядечку! - сказала она, пыхтя. - Пособите трошки вашей рукой.
- Ну давай, давай, - сказал ампутант. - Давай покручу. Бежит?
- Еще бежит. Еще крутите, дядечку...
Когда пришли сестры и доктор Белов, кровотечение уже унялось, под ампутантом было постелено чистое сухое белье и Васька ела конфету, которую ей дал ампутант.
- Я дам о вас приказ, знаете, - сказал Ваське доктор. - Вы молодец.
- Мне как Юлия Дмитриевна велели, я так и делала, - сказала Васька с конфетой за щекой.
Шли порожняком по Южной дороге.
- Вот туточко моя родина, - сказала Васька Лене, стоя у окна.
Было начало зимы. Пышный снег лежал на украинских безбрежных полях. Снегом были укрыты пепелища и горы лома на станциях - окаянные следы фашистов. Васька по-старушечьи сложила руки на узенькой груди, подперла щеку ладонью.
- Вот сейчас будут три дубочка, - сказала она, - так от них еще далеко. Будет сперва станция Сагайдак; хотя бы ее и не было, я место узнаю, я там училась в школе. А подальше к Ереськам наш колхоз...
Всего и было разговору. Лену позвали. Васька осталась у окна. Промелькнули в стороне три дубочка. Васька отпрянула от окна, духом накинула свитку и платок и выскочила на площадку.
Она думала, что поезд остановится в Сагайдаке. Но поезд пронесся мимо засыпанных снегом лачуг, стоявших на месте прежней станции. Следующая станция - Ереськи. Уж в Ереськах обязательно будет остановка: Васька своими ушами слышала, как Кравцов сказал Протасову: "В Ереськах купим".
Ой, снег, снег, все закрыл, все знаки! Нет - вон молоденький тополь, он вырос за три года, он уже не хлопчик, а парубок, но она его узнала!.. Васька взялась за холодный поручень и спустилась на нижнюю подножку. Мелькнул сугроб. Васька взвизгнула и прыгнула в сугроб.
Она лежала, пока не прогрохотали мимо все вагоны. Тогда она встала, очистилась от снега, поправила платок и побежала по насыпи, высматривая в снегу дорогу к колхозу.
Она спрыгнула с поезда потому, что ей вдруг пришло в голову: в колхозе родичи, может, знают что-нибудь о папе. Может, папа сами прислали письмо, спрашивают, где Васька и бабуся, а родичи не знают.
Хорошо также рассказать родичам, как она остановила кровотечение у ампутанта.
Васьки хватились сейчас же: Сухоедов видел, что километрах в пяти от Сагайдака кто-то выпал из вагона команды. Сочли людей и выяснили, что нет Васьки.
- Она мне сказала, что тут ее родина, - сказала Лена.
- Вот - связываться с недорослями... - сказал Данилов с досадой. А Юлия Дмитриевна думала: "Хоть бы не убилась..."
В Ереськах стояли почти два часа. Данилов умышленно затянул стоянку, он ждал Ваську. "Вернется!" - думал он. К концу второго часа Васька явилась. От нее пахло яблоками и снегом.
- Ну? - спросил Данилов. - Побывала дома?
- Побывала, - ответила она и улыбнулась ликующе.
У него не хватило духа бранить ее.
- Все в порядке? - спросил он.
- Ничего, живут, - сейчас же пошла сыпать Васька, разматывая платок. - Живут в землянке, но ничего... Яблуков дали. От папы письмо пришло, кланяются, в партизанах были они...
Лене интересно было наблюдать, как барахтается Низвецкий.
То он переставал ходить через ее вагон, то бегал целый день взад и вперед. То не смотрел, то она опять ловила его грустный и испуганный взгляд... В общем, все обстояло так, как она хотела. Она равнодушно занималась своими делами.
Она раньше всех прибрала в своем вагоне после груженого рейса. Освободившись, она пришла в вагон команды, вынула из сундучка рубашку и чулки, починила. Потом написала еще одно письмо. Писать было трудно: уже все слова сотни раз написаны и произнесены. Оставался этот жар сердца, о котором она не умела написать.
Лена скинула туфли, легла на свою койку, открыла книгу, которую взяла в поездной библиотечке: стихи Лермонтова. "Они любили друг друга так долго и нежно", - прочла она.
И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали.
Значит, не любили друг друга, вот и все.
За перегородкой неторопливо беседовали старики: Сухоедов, Кострицын и Протасов. Они сидели в ряд, как на завалинке; напротив лежал больной Низвецкий, пергаментно-желтый, с ввалившимися глазами в почерневших глазницах.
- Вот и у меня, - говорил, будто журчал, Протасов, - суставы пухнут, видишь, пальцы в узлах. А жилы. Ты посмотри. Это что за жилы, с такими жилами нешто жизнь.
- Почему не жизнь? - спросил Сухоедов. - Можно и с такими. Склероз, стариковское дело. Пей заместо водки йод, до ста лет проживешь.