Поезд имел путевку в Червонный Бор.
Отряд разместили в штабном вагоне и напоили чаем. Через два прогона бойцы вылезли.
Поздно вечером, среди леса, поезд принимал раненых. Госпиталь помещался в четырехэтажном, одиноко стоящем здании, без всяких пристроек, чопорной и красивой архитектуры.
Из леса, не туша ярких фар, выкатывали автомашины с ранеными. Погрузка шла быстро. Часа через три поезд двинулся обратно. Раненые были прифронтовые, недавно с поля боя.
- Знаете, - сказал доктор Белов Данилову, - в шестом вагоне едут две женщины. Офицеры. У одной нога ампутирована до бедра. Очень досадно, знаете, пришлось положить их в жесткий, в кригерах совсем нет мест.
В кригерах не было мест, потому что в этот рейс было особенно много тяжелораненых. Даже изолятор был заполнен ими.
Данилов, совершая утренний обход по вагонам, заглянул к раненым женщинам. Они лежали в крайнем купе; по приказанию доктора Белова купе было занавешено простыней. Данилов осторожно заглянул. Женщины спали одна почти ничком, зарыв лицо в подушку; подрагивал от толчков поезда ее стриженый белокурый пушистый затылок; другая натянула простыню почти до переносья, лоб у нее был в морщинах, волосы седые, среди седины несколько угольно-черных прядей, а веки большие, очень темные. Такая усталость и такая скорбь были в этих плотно опущенных веках, что Данилов отошел на цыпочках и шепотом сказал дежурной санитарке Ваське:
- Тут женщины у тебя едут - ты их не беспокой, пусть спят. Заглядывай почаще, но не тревожь. А то я вас знаю, вы чем свет начинаете людям градусники тыкать...
Васька побаивалась Данилова. Она сейчас же разыскала сестру Смирнову и сказала ей:
- Были замполит, велели женщин не беспокоить, нехай спят.
То же самое она сказала сестре Фаине.
И Смирновой, и Фаине было не до спящих женщин, - они сбивались с ног: рейс был трудный.
Утро пришло хлопотливо. Ни один человек не вернулся к обеденному часу в штабной вагон, кроме Супругова.
- Я привык к режиму, - говорил Супругов. - Правильный режим - залог работоспособности.
Он снял халат, вымыл руки и с удовольствием сел к столику, на котором в тарелках, прикрытых белоснежной салфеткой, уже был подан обед. Пришел Соболь.
- Где они все, вы мне скажите? - спросил он. - Порции стынут, я же не имею физической возможности подогревать по десять раз.
- Придут, - отвечал Супругов, поднимая салфетку. - О, что я вижу!..
- Да, - глубоко вздохнул Соболь. - В груженые рейсы кушаем, как дай бог было кушать в тысяча девятьсот сороковом году...
Разговор был прерван стуком в дверь - громким, неделикатным стуком. Стучала Смирнова.
- Доктор, - сказала она не своим голосом, - идите скорей в шестой вагон.
- Что такое? - спросил Супругов.
Он только что насадил на вилку кусок жареной свинины, смазал его горчицей и увенчал колечком лука.
- Раненая рожает, - сказала Смирнова.
Супругов не понял:
- Как рожает?
- Ну, обыкновенно как, - грубо ответила Смирнова. Ее обозлила эта вилка с куском мяса, которую благоговейно-неподвижно, торчком, держал перед собой Супругов. Вышибить бы у него тарелку из-под носа... Смирнова была молода, горяча, - все ее нехитрые переживания отражались в ее хмурых серых глазах...
- Растрясло ее, вот и рожает, - объяснила она. - Та, что без ноги.
Супругов отправил свинину себе в рот и закусил кусочком хлеба. Глаза его наполнились слезами: от горчицы.
- Позвольте, - сказал он, прожевав, - ведь у нее в эпикризе ничего не сказано о беременности?
- Не сказано.
- А старшая сестра там? - спросил Супругов.
- Старшая сестра в девятом вагоне, у припадочного. Они все там.
- А Ольга Михайловна?
- В кригерах, на перевязках.
Супругов подумал. Вот всегда так: когда экстренный случай, все оказываются занятыми. А он при чем? Он не акушер. Ухо, горло, нос... Он не обязан быть повивальной бабкой.
Супругов сказал:
- Почему паника? Уж кто-кто, а вы, женщина, должны уметь оказать помощь в таких случаях.
И, с удовольствием видя, что Смирнова побагровела и в ее откровенных глазах выразилось желание прихлопнуть его на месте, он, вставая, сказал:
- Идите, я сейчас приду.
Но когда, вымыв руки и надев халат, он пришел в шестой вагон, там уже хлопотали Ольга Михайловна и Юлия Дмитриевна, вызванные Васькой. Супругов с брезгливым любопытством взглянул на рожавшую женщину. Конвульсии сводили ее большое, с высоким животом тело, накрытое простыней. Седая голова с уцелевшими кое-где черными прядями металась по подушке.
- Кричите, милая, кричите! - ласковой скороговоркой говорила Ольга Михайловна. - Не стесняйтесь, ничего тут такого нет; легче будет.
Женщина не кричала. Пятно пота расплылось по подушке вокруг ее головы, искусанные губы распухли. Она подавляла протяжные стоны, похожие на мычанье, глаза в темных ямах дико и страшно смотрели с воспаленного лица.
- Разочек крикните как следует! - убеждала Ольга Михайловна. Юлия Дмитриевна увидела Супругова и вышла к нему.
- Вы тут совершенно не нужны! - сказала она, девически смутившись. Мы управимся без вас.
Он посмотрел на нее, и какая-то шаловливая мысль заставила его прищуриться. Положительно, все это неспроста - и опущенные глаза, и быстрое неловкое движение, которое она сделала, увидев его... Вот, значит, как. Впрочем, что-то в этом роде ему и раньше казалось...
Чертовски забавно.
- Я удивляюсь одному, - сказал Супругов строго, - я удивляюсь тому, что в эпикризе ни слова не сказано о беременности.
- Допустим, было бы сказано, - возразила Юлия Дмитриевна. - Мы все равно не могли бы предотвратить то, что случилось.
- Это преступление! - сказал Супругов. - Эвакуировать такую больную преступление.
- Вы забываете, что ее нельзя было оставлять вблизи от фронта. Роды преждевременные. Она должна была родить через два месяца.
Юлия Дмитриевна уже справилась со своим смущением и говорила обычным уверенным тоном, но все еще не смотрела Супругову в глаза.
Прибежал доктор Белов. Только что в девятом вагоне у контуженого окончился тяжелый припадок, и доктор поспешил к роженице. Надо же, надо же, чтобы именно эта несчастная женщина, у которой нога ампутирована почти по бедро...