Вот и повстречались.
Повстречались, а он не узнал ее и сидел около нее как чужой. И говорил с нею через стенку, которую она перед собой поставила.
А ведь она его узнала сразу. Чем больше он думал, тем сильнее убеждался в том, что сразу узнала.
Как внимательно она разглядывала его. Она спрашивала, кто он и кем был до войны. Она хотела знать, кем он стал, ее ученик, оставивший неизгладимую отметину на ее лице.
О себе ничего не пожелала рассказывать. Не призналась ему...
Какое облегчение, почти радость была в ее голосе, когда она сказала:
- Вот теперь закурю, Варюша...
Она потому и не курила при нем, чтобы спичка не осветила ей лицо. И выгнала его поскорей - пока не узнал.
Боялась - вдруг он узнает ее, угадает по какой-то нотке голоса.
Он не узнал, не угадал.
И мог ли он узнать?
Прошла почти четверть века. Между этой суровой седой женщиной и той прежней Фаиной так же мало общего, как между Даниловым и пареньком, за поступки которого Данилов не отвечает.
Паренек с пушком на губе и смеющаяся Фаина с распущенными мокрыми волосами - дорогие образы, оставленные у входа в жизнь.
Нет у Данилова того влеченья, той нежности. Четверть века... Сколько это дней, и ночей, и мыслей, и дел. И седина на висках... Разве мог бы паренек соскучиться по дому, по родному углу? А вот Данилов, - поймите, соскучился...
Глава тринадцатая
КАНУН МИРНОГО ДНЯ
Фаина давно заметила, что Низвецкий влюблен в Лену. Такие вещи Фаина распознавала каким-то шестым чувством. Злое, сухо-насмешливое лицо Лены возмущало ее.
"Скажите, пожалуйста! - думала Фаина. - Эта девочка считает себя вправе играть людьми только потому, что она молода и хороша собой..."
Однажды вечером, идя из аптеки в штабной вагон, Фаина налетела на Низвецкого. Он починял проводку в офицерском жестком. Фаина толкнула его дверью и сказала:
- Ах!.. Это вы.
Он молча посторонился. Он всегда скромно сторонился, если кто-нибудь попадался ему навстречу. Фаина остановилась:
- Что-то я хотела вам сказать, товарищ Низвецкий... да: вы можете починить мне настольную лампу?
- Могу, - сказал Низвецкий.
- Сегодня можете? - спросила Фаина. - Сейчас?
- Можно сейчас, - ответил Низвецкий своим тихим унылым голосом. - Вот только проверю проводку.
У Фаины не было заранее намеченного плана действий, она позвала Низвецкого по какому-то откровению, неожиданно для самой себя. Она вернулась в купе, напевая: "Ты меня ни о чем не расспрашивай", насыпала в вазочку печенья и заварила чай.
Через полчаса пришел Низвецкий с куском проволоки в руках. Вид у него был такой, словно ему уже никогда не радоваться жизни.
Фаина сказала:
- Ах, лампа? Она давно не работает, я ее засунула куда-то под диван. Давайте сначала напьемся чаю, я умираю пить!
(Невозможно же было сознаться, что лампа в полной исправности...)
Низвецкий очень стеснялся. В купе было чисто, лежали белоснежные вышитые подушечки на голубых чехлах. Около зеркала стояла вереница слонов - один крошечный, потом все больше, больше - как диаграмма. Низвецкий насчитал тринадцать штук... Он неловко присел на краешек дивана, стыдясь того, что дурно одет: знал бы - надел хороший костюм...
- Я, может, зайду позже? - пробормотал он.
- Боже мой, нет, - сказала Фаина, накладывая варенье в блюдечки. Сидите, сидите, не вскакивайте! Не мешайте мне хозяйничать!
Низвецкий ушел от Фаины с легким звоном в ушах, с переполненным желудком и с сердцем, растроганным женской заботой, которую Фаина щедро излила на него.
"Славная она", - думал он, вспоминая ее варенье, добродушную болтовню и раскатистый смех. Он не думал, что она кокетничает с ним; он был просто благодарен ей. После ее купе, где пахло духами и ванилью, в вагоне команды ему показалось душно и неуютно. Проходя мимо того места, где спала Лена, он мельком взглянул туда... Лены не было. Должно быть, она еще у себя в кригере, - но ему не захотелось сейчас идти туда...
Лампу починить не удалось. К концу чаепития Низвецкий вспомнил о цели своего прихода. Но Фаина сказала, что она хочет спать, и попросила Низвецкого прийти завтра вечером: в самом деле, надо же починить лампу, без лампы она, Фаина, как без рук...
Под Берлином шли последние бои. Была середина апреля 1945 года. Санитарный поезд направлялся в Омск на годовой ремонт.
Доктор Белов получил телеграмму с приказом об отпусках. Он вышел из своего купе, сияя всеми морщинками и держа телеграмму над головой.
- Это касается и вас, - сказал он Юлии Дмитриевне, которую встретил первой. - Только, знаете, вы все сначала будете плясать. Все, все, кто тут перечислен.
И тут же, не дожидаясь, пока ему спляшут, вслух прочел телеграмму. В число отпускников попали Супругов, Юлия Дмитриевна, Кравцов и Лена Огородникова.
Доктора очень огорчило то, что некоторые отпускники не проявили особенной радости. Клава Мухина сказала:
- Как же мы обе уедем - Юлия Дмитриевна и я, а кто будет смотреть за перевязочной?
Лена прямо отказалась от отпуска, сказав, что ей не хочется ехать, и просила вместо нее предоставить отпуск Наде. А доктор думал, что Лена больше всех обрадуется отдыху: у нее был такой усталый вид в последнее время и больное лицо...
Юлия Дмитриевна, узнав об отпуске, стала особенно, сверхъестественно красной; потом вдруг побледнела и сжала губы с выражением мрачной тревоги.
Этот отпуск должен был решить ее судьбу. Она поедет вместе с Супруговым.
Ведь он описывал ей свою квартиру? Даже чертил план; этот план она спрятала и иногда любовалась им... Ведь сказал ей однажды так нежно: "Спокойной ночи" - и поцеловал руку...
И ведь сказал же, узнав об отпуске:
- Мы, конечно, поедем вместе?
В первый раз в жизни сумасшедшая надежда овладела ею.
Это должно получиться так...