Выехали они вечером. Супругов сейчас же стал устраиваться на ночлег и, перебросившись с Юлией Дмитриевной несколькими фразами, заснул сладко. Она тоже легла, но не могла заснуть. Никогда прежде она не бывала в такой близости к мужчине, которого любила. Только убогий вагонный столик разделял их. На верхних полках спали еще какие-то мужчины - военные, судя по сапогам, стоявшим на полу.
Она не спала, лежала лицом вверх, трясясь от толчков поезда, и думала о том, сколько в стране мужчин, молодых и старых, больных и здоровых, и нет среди них ни одного, который захотел бы разделить с нею свою мужскую судьбу, свою мужскую душу. Супругов лежал к ней спиной, она видела его аккуратно подстриженный затылок и руку в полосатом рукаве рубашки, лежавшую поверх одеяла, и понимала, что он безгранично далек от нее, что это все фантазии, мираж, бабьи глупости. Ей было так тяжело, что хотелось заплакать, чтобы полегчало; но она не умела плакать.
Утром он встал как ни в чем не бывало, словно не знал, что из-за него она провела бессонную ночь. Предложил ей одеколон, когда она ушла умываться, готовил для нее бутерброды, и так вежливо, так почтительно разговаривал с нею, что она опять расцвела. Военные смотрели на них сверху, дымя в потолок крепким табаком, и Юлии Дмитриевне это было приятно. Однако она была очень довольна, когда в купе зашел молодой подполковник и увел обоих военных к себе, играть в преферанс, и они с Супруговым остались вдвоем.
Супругов как будто смутился. Сославшись на духоту, он отворил дверь в коридор. "Как он благороден, - подумала Юлия Дмитриевна, - он боится скомпрометировать меня".
- Мы едем без опоздания? - спросила она, чтобы заполнить неловкую паузу.
- Да, - отвечал он. - Мы будем в В* завтра часов в шесть утра. - И поглядел на часы. - Нам осталось ехать еще восемнадцать часов.
"Еще восемнадцать часов ожидания", - подумала она. Ей захотелось, чтобы поезд опоздал, чтобы он шел долго-долго, чтобы долго-долго она оставалась с н и м и со своей надеждой.
- Не поесть ли нам? - предложил Супругов.
Она согласилась, хотя ей еще не хотелось есть. Опять он достал коробку с провизией и опять любовно, со знанием дела, приготовил бутерброды. Она вяло ела и думала: "Вот так мы будем есть и есть, а там вернутся наши попутчики, а там ночь, а там домой приедем, и все кончено".
- Не поспать ли нам? - сказал Супругов, покончив с едой. - Когда же и отдохнуть, если не в дороге, не правда ли?
И он проворно лег и заснул или сделал вид, что спит, а она сидела и прощалась со своей надеждой, со своей первой и последней реальной мечтой.
Какие у нее некрасивые красные руки с желтыми ногтями. Из подушек лезет пух, вся юбка у нее в пуху. Проклятая обыденность стародевичьей, никому не нужной жизни... Должно быть, эти военные с насмешкой наблюдали, как Супругов ухаживает за нею. О, дура, поделом ей...
Какие-то люди проходили мимо открытой двери и заглядывали в купе. Она боялась, чтобы они не прочли страданье на ее лице, и старалась принять спокойное и равнодушное выражение. А люди, заглянув в купе, думали: какое усталое лицо у этой женщины в лейтенантских погонах. И больше ничего они не думали.
Утром Юлия Дмитриевна и Супругов прощались на вокзальной площади.
- Вы в трамвае? - спросил он.
- Нет, - отвечала она, - я пешком. Мне близко.
- Может быть, позвать вам носильщика?
- Нет. Я справлюсь сама.
Она говорила повелительно и твердо, а он смотрел на нее и думал:
"Женщина ошиблась в расчетах. Но она недурно маскируется".
- Прощайте, - сказала она первая, и голос ее вдруг сорвался, в нем прозвучало почти рыданье.
- До свиданья, дорогая, - поправил он мягко. - До скорого свиданья в санитарном поезде.
Он поцеловал ей руку. Она быстро и неловко отняла руку и быстро пошла по вокзальной площади, широкая и нескладная, с тяжелым чемоданом в руке.
Утром в поезде, после того, как они позавтракали, он сосчитал оставшиеся продукты, щепетильно разделил их на две равные части и переложил в чемодан Юлии Дмитриевны сколько-то банок и сколько-то кульков.
И в том, как он считал эти банки и резал шпик, было что-то до того унизительное, что у нее сжималось горло при воспоминании об этом.
Бледная и мрачная, со стиснутым ртом, она переходила людную вокзальную площадь...
- Юлия Дмитриевна! Юлия Дмитриевна! - раздался за нею отчаянный крик. Она оглянулась - на нее летела Васька в солдатской гимнастерке, с угольно-черными бровями от переносья до висков.
- Васька, - сказала Юлия Дмитриевна рассеянно, - ты что, Васька?
- О боже ж мой, Юлия Дмитриевна! - горячо воскликнула Васька. - Я же вас каждое утро хожу встревать. Ой, ну какое счастье, что я вас не пропустила!
- Не встревать, а встречать, - машинально поправила Юлия Дмитриевна.
- Ну, встречать, - согласилась Васька. - Юлия Дмитриевна, мы уже учимся с позавчерашнего дня, я и Ия, Юлия Дмитриевна, и на нас все удивляются, какие мы культурные и как много знаем, и я больше всех ей-богу.
- Где Ия? - спросила Юлия Дмитриевна.
- В общежитии. Она еще спит. Мы вчера всем курсом были в кино, ой, мы с ней так плакали... Дайте мне чемодан ваш, Юлия Дмитриевна.
И Васька проворно выхватила у Юлии Дмитриевны чемодан.
- Пойдем со мной, Васька, - попросила Юлия Дмитриевна, чувствуя себя легче в Васькином присутствии. - Пойдем ко мне домой.
Она пошла, не слушая, что говорит Васька. Пришли на тихую чистую улицу, обсаженную вязами, - одну из самых старых и степенных улиц в городе. Каждый вяз на этой улице, каждую плиту на панели Юлия Дмитриевна знала с детства.
- Скоро ваш дом? - спросила Васька.
- Скоро, - ответила Юлия Дмитриевна. - Вот сейчас за углом.
На углу стояла баба с бидоном и озиралась по сторонам.
- Фершал где живет? - спросила она Юлию Дмитриевну, когда та подошла.
Юлия Дмитриевна улыбнулась. Баба с бидоном, ищущая фельдшера, была как бы преддверьем ее родного дома.
За дверью упал тяжелый болт, дверь распахнулась, взметнулись старческие руки в отпашных рукавах капота:
- Милая, милая! Я в окошко увидела - героиня наша идет, красавица наша идет... Представь - только вчера о тебе справлялся профессор Скудеревский... Митя! Митя! Вставай, деточка наша приехала, Юленька приехала...