— Да сбудется по слову и мановению рук Детей Его! — хором ответили жрецы. И Хономер внутренне содрогнулся — Великое Служение началось!
— Хорошо. Вы отплываете завтра на рассвете, — сказал Гистунгур голосом, в котором не осталось ни капли торжественности. — Следуйте за мной, нам необходимо изучить карту и обговорить кое-какие детали. Я покажу вам списки всего, чем снабжен «Перст Божий», а вы добавите то, что еще вам понадобится в пути. У вас останется время уладить личные дела, но помните, никто не должен знать о цели поездки. Ни одна живая душа, ибо за Глаз Дракона любой маг не колеблясь отдаст свои собственные очи.
2
Старый колокол отзвонил «вечернюю зорю», и толпа великовозрастных школяров с воплями вырвалась из восточного придела храма Всеблагого Отца Созидателя. Пастырь Непра вышел вслед за своими выучениками на крыльцо, испустил глубокий вздох и вытер взмокший лоб белой тряпицей. У него болели ноги, ныла спина, а перед глазами плыли темные круги — то есть все было точь-в-точь как в те времена, когда он сплавлял плоты по Карлоне.
Если бы он послушался добрых советов и не брался втолковывать грамоту, философию и числоведение этим лихим подмастерьям, то жизнь его была бы поистине светлой и безоблачной. Но префекторат Феда считал, что если неугомонные шалопаи тринадцати-семнадцати лет будут несколько вечерних часов мозолить мозги тайнами науки, то, во-первых, разумность их стремительно повысится, что не может не пойти на благо города, а во-вторых, юноши хоть немного подрастратят свою неисчерпаемую энергию и, вместо того чтобы докучать добропорядочным горожанам, проведут это время под надзором духовного пастыря, не позволящего им совершить ничего недостойного. До известной степени все это было разумно и справедливо, однако нисколько не облегчало предобморочного состояния Непры, чувствовавшего себя после общения с двумя десятками обалдуев так, будто ему чудом удалось выбраться из клетки с дикими зверями. А ведь завтра ему предстояло войти в нее вновь, и послезавтра тоже…
— Умчались злые духи? Умирил ты их праведными речами, наставил на путь благолепия? Возлюбили они премудрость книжную? — сиплым голосом поинтересовался Павилий — звонарь, служка и первый, за неимением иных, помощник пастыря, подходя к Непре.
— Их, пожалуй, умиришь или наставишь… Возлюбят они премудрость, жди… — безнадежно пробормотал тот, чувствуя, что не в состоянии даже рукой махнуть. — Гляди-ка, ведь как пить дать в «Обжорку» подались! Ну скажи ты мне, какая премудрость в головах этих парней удержится, если они ее каждый раз в пиве топят? А, нет, в Косой переулок свернули, никак разойдутся тихо-мирно? Или в «Боров» двинутся?..
— Кстати вот, о пиве, — просипел Павилий и щелкнул крепким, как дерево, пальцем по вытащенному из-за спины кувшину. — У тебя, верно, горло-то ровно песком засыпано, после твоей высокоученой говорильни, а?
Непра сглотнул — в горле и впрямь пересохло. Принял из рук Павилия кувшин (из погреба, видать, принес — ледяной) и, опустившись на нагретый солнцем камень, сделал долгий глоток. Служка присел рядом, полюбовался закатом, потом, вытащив из-под рясы серебристого, в меру подсушенного щуренка, принялся обколупывать коричневыми от работы в церковном садике пальцами, не забывая время от времени прикладываться к легчающему на глазах кувшину.
Такие вот вечера Павилий любил больше всего, а с появлением в городе Непры они приобрели и вовсе ни с чем не сравнимое очарование. Кряжистый пастырь, занесенный сюда невесть каким ветром аж из Нижнего мира, был некогда воином, храмовым строителем, сплавщиком леса и переписчиком книг и, когда на него нападал стих, порассказать имел что и умел как: что где надо — животики от смеха надорвешь, а где надо — слезами умоешься. Но лучше всего пастырь умел молчать. Есть такие, что молчат многозначительно, выразительно, тягостно, утомительно — по-всякому, словом. Этот же молчал уютно, и молчать с ним было одно удовольствие.
Справившись со щуренком, Павилий ловко располовинил его, и они с Непрой молча усидели солоноватую рыбешку, после чего служка, захватив пустой кувшин, спустился в церковный погреб к внушительному бочонку и вернулся от него с двумя полными посудинами. Пастырь же заглянул в западный придел и возвратился, неся вареные яйца, пару луковиц и початый душистый хлеб. В погожий вечер не было местечка лучше в окрестностях храма, чем утонувший в земле плоский валун у его западного придела, откуда залитый лучами закатного солнца Фед был виден как на ладони и совсем не напоминал тихий провинциальный городок Верхней Аррантиады, каковым являлся на самом деле.
— Думаю я пригласить сюда как-нибудь вечерком Дентата Сертория Панонира, чтобы поведал он моим школярам о лекарственных травах и прочих средствах врачевания, — сказал пастырь, будто и не обращаясь к Павилию, а размышляя вслух, — хочешь — отвечай, хочешь — мимо ушей пропусти. — Ливия Афениора еще хорошо бы залучить — он об алхимии порассказать может. Надоело небось парням мое занудство слушать, а когда уважаемые горожане с ними своими знаниями поделятся, глядишь, глаза-то и заблестят.
Павилий загасил добрым глотком пива разгоревшийся в животе из-за лука пожар и, промокнув губы рукавом застиранной рясы, предложил:
— Ювелира бы позвать — Этурия Друза, он о камнях много интересных баек расскажет, коли в настроении будет. Да, кстати, старший сынок Дентата — Хрис-Странник давеча в город возвернулся. Он по свету поездил и про страны заморские, и про обычаи тамошние, про что хошь живым языком расскажет. Его зови, не пожалеешь, от Хриса твои оглоеды точно без ума будут.
— Будут, думаешь? — с сомнением переспросил Непра. — От девок да от пива с винищем они без ума, это мне доподлинно известно. А от всего прочего… Попомни мое слово, раз уж они не в «Обжорку» направились, быть нынче шуму великому, верно, опять у «Борова» скандал учинят.
— Видит Бог, учинят! Как же не учинить, когда кровь-то молодая кипит, силы немереные выхода требуют? — подтвердил Павилий размягченно. — Да ты это в мыслях не держи, ну побалуют маленько — велика ль беда? Хряк-то, паскудник, и верно ведь, в пиво какую-то дрянь подмешивает для забористости. От нее хмелеешь крепче, зато наутро в голове тягость, будто по ней кувалдой дубасили… — Служка почесал неровно испятнанную желтоватой сединой голову и, помолчав, добавил: — А ученых людей города ты верно пригласить надумал. Если раз в седьмицу не ты, а кто другой горлопанам твоим мозги песочить станет, так оно и им интересно, и тебе не так тяжко будет.
— Думаешь, согласятся прийти? Тогда схожу к префекту, потолкую с ним. А со Странника твоего, с Хриса этого, мы, пожалуй, и начнем. Пока он опять в дальние дали из города не отправился. Не забыть бы у него еще карты какие ни есть попросить принести. Для наглядности.
Они надолго замолчали, глядя, как медленно меркнет пламя заката и сумрак опускается на отходящий ко сну город.
Великовозрастные школяры Феда испокон веку считали своими вотчинами три заведения, где можно было в свое удовольствие потратить в поте лица заработанные медяки. «Радость гурмана» славилась когда-то своей кухней, но давно уже превратилась в «Обжорку», где, кроме пива, вяленой рыбы, черных, круто посоленных сухарей и бараньей похлебки, даже обладатель самого толстого кошеля в мире не смог бы получить больше ничего достойного упоминания, если не считать извиняющейся улыбки пышнотелой Габроты. Подмастерий здесь принимали охотно, но Габрота была так добра и мягкосердечна, что сюда они приходили обычно, дабы зализать раны, полученные в других местах. Учинять в «Обжорке» веселое безобразие и шумовство считалось дурным тоном, и даже среди самых отъявленных шалопаев всегда находился достаточно трезвый и здравомыслящий юноша, напоминавший своим зарвавшимся товарищам, что негоже плевать в колодец, из которого им еще не раз придется пить.