Но все они старались обходить десятой дорогой уже отстроенный центральный донжон. Мрачную, прямоугольную башню, окна которой были забраны толстыми коваными решётками. В ней городской наместник, жирный, параноидальный боров, держал свои главные богатства. Охраняли донжон на отлично: тройные посты арбалетчиков, магические сигналки на дверях и патрули из наёмников-северян. Однако в короткие минуты отдыха работяги обсуждали вовсе не сундуки с золотом наместника. Они шептались о той, что поёт каждый вечер.
Песни доносились с самого верхнего яруса башни, просачиваясь сквозь узкие бойницы. И от этих песен у мужиков щемило в сердце, наворачивались слёзы и хотелось бросить всё, чтобы просто слушать этот неземной, проникающий в саму душу голос. Как говорили любительницы посплетничать из числа служанок наместника, так каждый вечер заливалась только одна девушка из всего огромного гарема, который согнал к себе этот похотливый ублюдок. Девушка редкой, пугающей красоты.
И что характерно, с неё никогда, ни днём, ни ночью, не снимали тяжёлый, усыпанный рунами магический ошейник. Ошейник подавления воли и магической силы, который обычно вешали на самых опасных боевых магов.
— Но ей вроде как всё равно, — пугливо шептались служанки, стирая бельё у колодца. — И чего неймётся дуре? Легла бы разок под наместника, и жить стало бы веселее. Шёлк бы носила, сладости ела. А она вместо этого лишь скалится. Говорит, что зубами вырвет кадык хозяину, если тот рискнёт к ней приблизиться хотя бы на шаг. Дикая совсем.
Дело шло к пересменке. Солнце клонилось к закату, окрашивая море в кровавые тона. На один час стройка застывала в тягучем ожидании: уставшие работяги сдавали инструмент, а свежие смены только тянулись из бараков. Служанки, неся на плечах тяжёлые корзины, принесли еду смене охраны и всему собранному в донжоне гарему.
Начальник смены, хмурый ветеран с изуродованным шрамом лицом, пожаловавшись на то, что у него жутко болит голова от магнитных бурь, отправил разносить еду в особую камеру своего заместителя. Молодой боец, вздохнув, взял тяжёлый поднос, уставленный жареным мясом и кувшином слабого вина, и тяжело зашагал по винтовой лестнице на самый верх.
Открыв тяжёлую, окованную железом дверь, он вошёл в просторную, богато обставленную, но всё равно похожую на клетку комнату. Девушка, как обычно, сидела на широком подоконнике, подтянув колени к груди, и смотрела на далёкий горизонт моря. Её тёмные волосы трепал ветер. Она даже не удостоила охранника взглядом, словно тот был пустым местом.
— Обед его величеству готов, — буркнул парень, с грохотом ставя поднос на стол. Он уже развернулся и собрался уходить, мечтая поскорее спуститься в казарму.
Но тут девушка неожиданно повернулась. Её движения были плавными, тягучими. Она внимательно, не мигая, рассматривала охранника. В её глазах, тёмных и глубоких, как омут, не было ни страха, ни покорности. Охранник замер, холодок пробежал по его спине. Он инстинктивно потянулся рукой к тяжёлой дубинке, висевшей на поясе.
Но вдруг девушка лучезарно, обезоруживающе улыбнулась. Она соскользнула с подоконника и, мягко ступая босыми ногами по ковру, остановилась в паре шагов от парня.
— Хочешь, я спою для тебя, красавчик? — тихо спросила девица, пристально, не отрываясь, глядя мужику прямо в глаза.
Её голос стал более вкрадчивым, бархатным. Он словно обволакивал разум, проникая в уши тёплыми, тягучими волнами, размывая границы реальности.
— Я вижу, ты особенный, — прошептала девушка, делая ещё один крошечный шажок. — Ты сильный и смелый, а для такого не грех и спеть.
Парень попытался отступить, но ноги словно приросли к полу.
— Ну же, скажи это! — её голос зазвенел повелительными нотками, но в нём всё ещё была та пугающая сладость. — Скажи, что ты хочешь услышать!
Охранник застыл. Он видел только её бездонные глаза и слышал этот чарующий, ломающий волю голос. Окружающий мир перестал существовать.
— Да… я хочу! — хрипло, словно в трансе, прошептал он, делая неверный, деревянный шаг вперёд.
Девушка тихо, почти на грани слышимости, запела. Это была не песня без слов, а странный, ритмичный речитатив на забытом языке. Её глаза слегка засветились внутренним, тусклым светом. Охранник застыл окончательно, его глаза остекленели, зрачки расширились, поглотив радужку.