— Не бойсь, — ухмылялся Крутец, то поддерживая, то подталкивая Пита. — Сейчас придём в одно место под землёй, там надёжно, туда никакие Хранители не доберутся.
— Ага, вот под землёй и останетесь, и прикапывать не надо. Мурр с вами сам разберётся.
— Заткнись, — оборвал Пита Тяж. — Ничего с нами не случится.
Пит замолчал, но не потому, что так велел Тяж. Сквозь пьяное веселье пробились из памяти слова матери, не выносившей кошек и даже простых упоминаний о них.
— Кошки к большим проблемам, сынок. Никогда с ними не связывайся, — частенько наставляла она его маленького. — Если какая придёт на мельницу, гони, чтоб духу её здесь не было.
— Почему? — робко спрашивал Пит. Ему всегда хотелось, чтобы у них жила кошка, пусть даже самая невзрачная. Он держал бы её на руках, гладил, играл с ней бантиком.
— Потому что кошки чёрта любят, — с неприязнью отвечала мать и, чтобы сын не расстраивался, добавляла: — Вот, возьми конфетку, родной.
Про чёрта страшно было даже думать. А ещё страшнее было другое. Однажды он подслушал, как мать сказала подруге, что кошка придёт на мельницу в день её смерти. Кто-то ей нагадал. Пит перестал гладить бродивших по улицам кошек и мечтать о них — страх за мать и вошедшая в кровь осторожность оказались сильнее удовольствия. Да и приятели чего только про кошек не рассказывали. Дёрни кота за хвост, и он тебя закинет куда подальше, а оттуда не выберешься. Один мальчик так сделал и очутился ночью на кладбище, ходил-ходил среди могил, а мертвец вылез и к себе уволок, чтоб не топал над головой. А бывают такие злющие кошки, захотят, порчу на тебя наведут или к ведьме заманят, а та замучает и на могилке огород разведёт. Правда, те, у кого кошки в семье жили, кошек нахваливали: они и хозяев лечат и дом защищают, и кто о кошках заботится, в раю окажется. А там исполняются любые мечты и длится счастливая жизнь вечно.
Вспомнил Пит и дразнилку, которой его замучили в детстве. На мельнице кошек отродясь не водилось, но, куда бы он ни пошёл, вслед неслось:
— Мельник лаком, съел кошку с маком!
Приходилось кулаками доказывать, что никого он не ел, ни с маслом, ни с маком.
Одним словом, кошки тема серьёзная, но сейчас Пит ничего не мог сделать с накрывшей его волной веселья.
— Кошки чёрта любят, — сказал он, давясь смехом.
— Во-во! А чёрт где? На мельнице! Так что тебе видней, братила, тебе лучше знать, — задорно поддакивал Крутец.
Дождь лил и лил. Наконец спутники Пита разыскали на склоне неприметную дверцу с висячим железным замком.
— Пришли! — обрадовался Крутец, как и Пит, клацающий зубами от холода. — Поторопись, Тяж, а то я на водяного похож.
Дождь прекратился, и как по команде небо неожиданно взорвалось фейерверками зелёных сигнальных ракет. Они взлетали слева, справа, сзади, впереди — гремело, как на поле сражения. Крутец ошалело озирался.
— Это что? То самое, Тяж? Всё, как говорили? Хранители ушли?!
Тяж многозначительно усмехался, глядя на небо.
— Праздник, что ли? — спросил Пит.
Тяж провернул в замке ключ, который достал из кармана, и потянул на себя дверцу.
— Так, я домой, — только успел выговорить Пит, как Тяж грубо пригнул ему голову и толкнул в тёмный проход, сопроводив звучным:
— Пошёл!
Внутри оказалась лестница, ведущая вниз. Пит пересчитал все ступеньки. К счастью, свёрток с рыбой немного смягчил падение, защитив грудь.
— Жив, дубина? — донеслось сверху.
— Чего толкаешься?! — зло крикнул Пит, поднимаясь на ноги и потирая ушибленное плечо.
С характерным металлическим скрежетом дверь захлопнулась, и стало совсем темно. Загремел запираемый снаружи замок.
— Как это? Зачем? Эй, Крутец! — забеспокоился Пит. С него разом слетели хмель и веселье.
Вспыхнул свет фонарика — Крутец спускался по ступенькам.
— Здесь я, успокойся. Мы с тобой другой выход найдём, — покровительственным тоном сказал он и обвёл лучом фигуру Пита. — Чего скрючился? Замёрз?
Под землёй было ещё холоднее, чем снаружи, от каменных стен несло сыростью. О подземных лабиринтах ходила дурная слава, и почти протрезвевший Пит не понимал, каким надо быть дураком, чтобы добровольно сюда прийти. Проклиная свою беспечность, он поплёлся за Крутецом по довольно широкому коридору. Своды были высоки, не приходилось наклоняться, а кое-где были заметны уходящие наверх ходы, как будто там был второй этаж. У Пита чувствительно засосало под ложечкой, к усталости, ознобу и боли в плече прибавился самый настоящий страх.
— Не знаю, что вы там задумали, а мне до дому пора, — сказал он, глядя на маячившую перед ним спину и не узнавая собственный дрожащий голос. — Идите вы со своими экспериментами.