— Видишь ли, Питер, — сказал господин Горн серьёзно, — в тех краях были другие обычаи и кошки ценились не так высоко.
Питу очень понравился этот разговор. Понравилось, что его рассуждения интересны образованному человеку, что, рассказывая, он перестал размахивать руками и держался с тем же достоинством, что и господин Горн. Удивительно, как ловко у него стали выходить фразы, выскакивать новые словечки. Раньше он сказал бы: «Несло его чёрт-те куда!» А теперь откуда-то возникло и само собой произнеслось чудесно-книжное манили приключения.
Впервые за несколько месяцев оставшись дома, Пит уселся в своей комнате в старое кресло у окна, выходившего во двор, и просидел в нём до наступления весны. Он немного облегчил жизнь матери, днём подбрасывая в печку дрова.
Раз в неделю Пит отлучался в город, возвращаясь с сумкой продуктов и рюкзаком, полным новых книг и самых разных журналов из магазинчика господина Горна. Читал он быстро и жадно и не брезговал даже рекламными каталогами, пролистывая их от корки до корки.
…Сын вернулся на мельницу, и Марион, изнывавшая от тревоги и ненавидевшая его новую, беспорядочную и малопонятную, жизнь, вздохнула с облегчением. Но шли дни, в воздухе запахло весной, в городе происходили страшные вещи — пропадали дети, а Пит продолжал сидеть в кресле с книжкой в руках, и материнская надежда, что он вернётся на стройку, таяла, как сугробы во дворе. Пит отклонял все её попытки поговорить, отвечая одно и то же:
— Я устал.
— От чего ты устал? От безделья?
Он сделался вялым и молчаливым, по утрам, как чужой, говорил обидное: «Здрасьте…» Марион расстраивалась, плакала и однажды за ужином решилась на серьёзный разговор.
— Пит, — сказала она сурово, — моё терпение лопнуло.
В некотором замешательстве он уставился на неё.
— Ты помнишь, кто я?
Он кивнул. От этого безразличного кивка её лицо закаменело ещё больше.
— Скажи! — с холодной яростью потребовала она. — Словами!
Пит, ненавидевший ссоры и женские упрёки, поспешил ответить:
— Ты моя мать.
— Слава богам! А то я стала сомневаться. Каша вкусная?
— Каша? — Он посмотрел в тарелку.
— Тебе вкусно?
— Да, — сказал он устало и на мгновение прикрыл глаза. — Я пойду?
— Нет.
Марион взяла свою палку, с трудом поднялась с места и поковыляла к плите, чтобы налить чаю. За последний год мать прилично располнела, к тому же, Пит помнил её черноволосой, а теперь её пушистые волосы, собранные на затылке в аккуратный пучок, составляли классический контраст с чёрным платьем.
— У тебя волосы седые, — сказал он ей в спину.
— Надоело красить.
— Что-то я забыл, сколько тебе лет…
— Семьдесят пять.
— Не может быть, — пробормотал Пит. — Во сколько же ты меня родила?
— Хорошо бы сменить землю на грядках. Если ты мне не поможешь, боюсь, мы нынче останемся без зелени… и без цветов. Ноги опухают. Конечно, столько лет работать почтальоном. Такое бесследно не проходит.
— Тебе было пятьдесят три!
Её взгляд смягчился. Она кивнула.
— Настоящее чудо, правда? А ведь твой отец был старше меня на шесть лет. Мы всегда хотели ребёнка, и ты все-таки родился.
— Разве так бывает? Скажи, если я приёмыш. Я не расстроюсь.
Мать тихонько засмеялась.
— Да что ты такое говоришь, глупый? Ты же вылитый отец, и лицом и фигурой. Такой же красивый. Кровиночка моя…
Она подала ему чай, поставила на стол вазочку с печеньем, присела рядом. От её злости не осталось и следа. Мать всегда была добродушной и терпеливой, и заставить её выйти из себя могла только очень веская причина. Похоже, я в самом деле провинился, подумал Пит.
— Отец выпросил тебя у мельницы, — без тени улыбки сказала мать. Пит хмыкнул. — Не веришь? Пей чай, пока не остыл.
Пит погремел ложечкой, размешивая сахар.
— Так что там за история?
Мать взглянула на него, вздохнула.
— Как ушёл с работы, совсем замороженный стал. Сколько ещё, сын, ты будешь сидеть дома и читать книжки? Надо возвращаться к жизни, иначе жизнь сама придёт к тебе, повернётся такой неприглядной стороной, что взвоешь. Давай, я поговорю с Николасом? Он хороший человек, поймёт. Вернёшься к ребятам на стройку…
— Да хватит уже, сколько можно? — беззлобно сказал Пит. — Значит, вы мечтали о ребёнке?
Мать ответила не сразу. Сидела, опустив глаза, и теребила край передника распухшими в суставах пальцами.
— По правде сказать, уже и мечтать перестали. Отец на работе очень уставал, а потом и вовсе тяжело заболел.
— А кем он работал?