— Вспомни, сколько у тебя денег, — низким голосом говорит она.
Боль и сладость в этих воспоминаниях. Разом заныли все шрамы на ногах, которыми его наградили янтарники, но за кусачих тварей с драгоценным хитином Пит выручил основную долю своих сбережений.
— Раздели их на три части.
Горят сбитые пальцы и натёртые до мозолей ладони, шею ломит, в спину будто вогнали кол — не пошевелиться свободно. Пит думает о тысячах кирпичей, которыми выложил чужие дома, чтобы когда-нибудь построить собственный. По подсчётам денег уже хватает на три стены. Ещё несколько лет изнуряющей работы и самой жёсткой экономии, когда нельзя купить новые штаны или съесть на ужин кусок мяса, и можно строиться. Главное, что у него есть план, решимость и крепкие руки, а значит, его дом будет ничуть не хуже, чем на Зелёном Проезде: два этажа, просторная гостиная со столовой и кухней, спальня, комната матери и две детские. А может, даже три. И лужайка с клумбой перед домом. И крохотный бассейн, в котором будут плескаться дети. Его дети.
Голос Шани выводит его из задумчивости:
— Отдашь мне одну часть.
— Часть чего?
— Денег, конечно.
Пит угрюмо молчит, представляя, как рушится стена его дома.
— Вторую принесёшь, если не сможешь остановиться. Так бывает. Одно тянет за собой другое, понимаешь?
Он не понимает. Отдать ещё одну стену всё равно что вторую руку оторвать.
Её слова безжалостны, как челюсти янтарников:
— Если придёшь во второй раз, то придёшь и в третий.
Пит усмехается, он уже принял решение. Ничего она не получит.
— В четвёртый раз я приму тебя даром.
— А сейчас нельзя? Ну, как будто у меня ничего нет.
Она смотрит на него внимательнее.
— Думаешь, я для себя стараюсь? Без жертвы, без боли тебе не спастись.
— Что ты сделаешь с моими деньгами? — спрашивает Пит, чтобы придать разговору завершённость.
Ему в самом деле интересно, какая у неё корысть. У каждого есть право на мечту, даже если эта ведьма из долины спит и видит новые серьги или браслеты, которые достанутся её дочерям. Пит быстро подсчитывает в уме: три стены — три горсти золота. Да на ней и так уже полдома!
— Что я сделаю, — мечтательно говорит она.
Её взгляд устремляется на далёкий обрыв за его спиной, скользит по городским холмам. Там крошечные домики под черепичными крышами утопают в багрянце парков, а на башнях магистрата, достающих до неба, полыхают изумрудные и алые огни. В эту минуту солнце появляется в разрывах туч и высвечивает на смуглом лице Шани загадочную улыбку.
— Люди из города дадут мне подержать котабрика, — говорит она.
Котабрик на языке местных — котёнок. Пит поворачивается и идёт прочь.
— Ходил? — между прочим спрашивает Николас, когда они, уединившись в обеденный перерыв, жуют бутерброды с вяленой рыбой.
Пит кивает.
— Ходил, но не по мне это.
— А что так?
— Слишком много старуха просит. Я сам справлюсь.
Шани, конечно, ещё не старуха, но Пит вмещает в обидное слово всю свою злость, правда, произносит его тихо — болтают, что ветер доносит проклятия до нижних и они возвращают их точно по адресу.
— Ну-ну, — говорит Николас, отирая усы от крошек. — Только смотри, Пит, как бы тебя не уволили.
Бутерброд падает у Пита из рук.
— За что?!
— Сам подумай. Хозяин опять интересовался, почему ты еле ноги таскаешь. И ребята недовольны, что наше звено отстаёт.
— Всем я поперёк горла, — с обидой говорит Пит. — И всегда так было. Почему, не понимаю.
— Если честно, это я тебя не понимаю. За семь лет ты проделал большой путь от ученика до мастера. Тебе бы держаться за место двумя руками, а ты раскис из-за какой-то девчонки. Ты мой друг, Пит, но мне надоело подводить бригаду. Помнишь, как ты пришёл к нам? Тебе сильно повезло, что взяли сразу в ученики.
— Я такой везучий, — кривится Пит.
— А я говорю, повезло! Да, на тебя всегда косо смотрели. И не потому, что плохо работал. Просто прыгнул ты в ученики сразу через несколько ступенек. Я рассказывал, как стал каменщиком? Мне ещё четырнадцати не было, мать привела меня на стройку и сказала: «Здесь, сынок, тебя сделают человеком. Не забывай почаще благодарить и, что бы ни случилось, помни, это для твоего же блага». Мне дали в руки лопату, и я сказал: «Спасибо». Первые четыре года рыл котлованы, таскал тяжеленные тачки с землёй. Потом повысили, на два года перевели месить раствор и заливать фундамент. Платили один мурр в день. Хватало на хлеб и пакет молока, а одежду мне покупала мать. Я не жаловался, в день получки говорил спасибо. Иногда прорабу казалось, что я работаю вполсилы, так он долго не думал, подходил и давал здоровенного пинка под зад. Потом я долго не мог сидеть, но помнил, что это для моего же блага, и прибавлял в работе. Если мы не укладывались в график, то пахали по ночам. Я по первости сильно выматывался, организм-то молодой, неокрепший. Иногда после смены не было сил пойти домой, оставался ночевать на стройке. Забьюсь, как бродяга, в грязный угол и сплю. Лицо прятал, боялся, крысы нос отгрызут, а я от усталости не сразу проснусь.