Николас хмурится, словно этот страх до сих пор его преследует.
— Мы надрывались как проклятые, Пит. Терпели, старались. И всё для того, чтобы в один прекрасный день подняться на стену класть кирпич. Мы все через это прошли. Спроси у ребят, если не веришь. А те, кто не сдюжил, — их с нами нет. Ты, конечно, можешь ко мне не прислушиваться — кто я такой, в самом деле? Но мой тебе совет. Ты, брат, с каменщиками не шути. Ещё до тебя прибился к нам один парень, сказал, что хочет потрудиться для людей и много брать не станет, всего полмурра в день. Представляешь? Два четвертака за целую смену.
— Из богатых?
— Да вроде нет. Мало ли чудиков по свету ходит. Все обрадовались, давай его на части рвать, а потом стало ясно, что и ссориться не надо, он за день успевал на три звена поработать. Силён был, как бык.
Николас замолкает и стряхивает со штанов крошки. Пит заинтригован.
— И что дальше?
— Плохая история… Через неделю подмастерья ударили его по затылку молотком, а тело выбросили в Алофу. Чтобы глупостями не занимался, не отнимал у других заработка. Столько лет прошло, а он до сих пор мне снится, живой, весёлый… хороший парень со своей красивой мечтой. Так что решай, Пит, чего ты хочешь. Устал я врать про твоё больное плечо. Кто верит, кто нет, но злятся-то все одинаково. Никто не хочет терять деньги из-за чужих болячек. В общем, я тебе всё объяснил, не держи потом зла.
Пит растерянно смотрит на упавший бутерброд.
— Куда я без работы?
— Вот и я про то же, — дёргая рыжий ус, хмуро говорит Николас. — Как другу тебе советую, Пит, выжги свою змею-тоску и живи спокойно. А деньги не жалей. Ещё заработаешь.
Они глядят на парочку, что вывернула из-за поворота: идут обнявшись. Юрас грузен от сытости, пылит башмаками, будто стадо коров. Издалека видно его лоснящуюся самодовольную рожу. Одет он роскошно: против робы Пита, заляпанной раствором, — синий костюм с галстуком, золотые запонки и модная шляпа пирожком. И Дарина зачарованно смотрит на него, такая красивая в коротком платьице, что глазам больно. Позволяет лапать себя при всех — совсем ей, глупой, богатство отца Юраса свет застит. Но разве будет этот раздобревший свин, который в жизни не сделал ничего путного, любить её? Беречь?
Завидев Пита, сын бакалейщика по-хозяйски наматывает на руку золотистую косу Дарины, дёргает, чтобы запрокинулась голова, и впивается в её алый рот толстыми, как пиявки, губами. Девушка шутливо отбивается.
— Пошли работать, Николас, — через силу говорит Пит. И поднимается через силу.
…Вечером, когда он думал о прошедшем дне, в груди что-то мягко ворохнулось, как побеспокоенная сонная птица. Он решил проверить, что это было, и стал вспоминать, как Юрас целовал Дарину. Птица в груди встрепенулась, он окончательно разбудил её. Так Пит понял, где живёт и мучается его любовь. Тут, за грудиной, посередине.
Ночью боль усиливается.
У него узкая, но удобная кровать. Он не может лежать, садится на край. Не может сидеть — птица колотится в нём, пострашнее янтарников раздирая плоть. Полная луна в квадрате окна наблюдает, как он сползает на пол и корчится от боли. Юрас целует Дарину, Дарина целует Юраса. Пит встаёт, ему кажется, что он обуглился. Впервые в жизни ему хочется закричать ночью. От таких диких помыслов даже птица в груди затихает — ночь не создана для громких звуков. Шёпот, вздохи, сладкие стоны — вот твои голоса, ночь.
Птица бьётся в тоске.
— Сейчас, — шепчет Пит.
Он крадётся мимо комнаты матери. Луна спряталась в тучах, во дворе темно. Ничего, он и с закрытыми глазами найдёт дорогу к сараю…
Пит снимает с гвоздя моток верёвки, перебрасывает конец через балку и трясущимися руками делает петлю. Балка старая, но должна выдержать. А деньги останутся матери. Хоть деньги останутся…