— Успокойся, нечего там сотрясать, — говорю.
Она в слёзы:
— Ну, зачем ты так?! Я же люблю его!
— Давно он тебя бьёт? — спрашиваю со злостью.
— Это случилось впервые и как раз перед твоим приездом…
— Ну, конечно!
— Мам… ты своих кошек тоже любишь, хотя они гадят по углам…
— Мои только по углам, а этот наглый котяра тебе на голову! Десять лет! Ты на двух работах, а он с дивана на диван! Пристроился с ложкой да ещё граблями машет!
Она рыдает:
— Что ж его теперь — бросить? Больного?! Даже пиво не пьёт…
— Да-а, это настоящая трагедия. А что с ним такое? — интересуюсь.
— Бояться меня стал, разговаривает вежливо, как с чужой… И всё время озирается по сторонам…
— Озирается? Это ж хорошо. Может, работу ищет.
— Ма-а-а-ма-а-а! Что мне делать?!
— Везти в психбольницу, что же ещё. Пусть лечат.
…Топонты начали беситься за шторой, которая держится на честном слове.
— Ну, всё, — сказала свирепо, — сейчас кто-то у меня получит!
Мускат убежал, а Лоренс продолжил веселье в одиночестве, бегал под кроватью, стоящей поперёк комнаты. Не хотелось идти за шваброй, поэтому ползала на коленках вокруг кровати, пытаясь дотянуться, но Лоренс, зараза, всякий раз перебегал на другую сторону и с интересом наблюдал за мной. Намахивалась на него кофтой, больно ударилась о кровать. В полном отчаянии пошла за переноской. Когда вернулась, Лоренс прятался за дверью и доверчиво отдался мне в руки. Переноску он видел впервые, поэтому несколько секунд сидел в ней тихо, обнюхивал, потом начал звать Муската на помощь. Мускат принялся орать снизу: я здесь, давай сюда! Пришлось выставить этих дуралеев во двор. Полфильма котам под хвост.
Клюшечка умерла. Столько усилий, слёз, волнений, и всё напрасно. Я поехала к ветеринару, который нас лечил.
— Как же так? Вы меня обнадёжили, чуть ли не клялись, что она выживет… Я ведь даже себе не покупаю такие дорогие лекарства…
Особенно были ненавистны его пустые глаза. Сидит, моргает, равнодушно смотрит на меня, немолодую, в самовязаной шапке, совершенно перед ним бесправную. Только купите у нас, а мы пообещаем всё, что хотите… И ленивым потоком полились все эти гладкие фразы про запущенную болезнь, непредсказуемость и сочувствие. А меня в жизни никто так не любил, как эта кошка.
У меня нашлось для него ещё несколько слов. Примерно пятнадцать. Я произнесла их про себя, а после стояла и наблюдала, как меняется выражение его лица. Сначала он удивился. Он словно впервые меня увидел, пытался понять, что происходит. Скрытую насмешку сменило беспокойство и, наконец, самый настоящий страх. Страшно, да? Эсти тоже было страшно умирать. И мне — брать кредит. Живи теперь с этим, гадина, беги, когда я покажусь вдалеке.
Месяц прошёл, а уже столько событий. Барса почему-то уволилась из театра, хотя я ничего ей не сделала. Я никому ничего не сделала! А худрук вдруг стал здороваться со мной первым и вскоре предложил уйти на пенсию. Гардероб мне обрыдл, я была рада от него избавиться. Так что меня проводили с почётом и раньше времени.
Сын внезапно бросил учёбу и уехал, прихватив рубины. Оставил на столе записку, что позвонит, но до сих пор нет известий. Дочка меня избегает, сменила номер телефона. Любимые мои коты и кошки разбежались, в доме пусто и тоскливо. Дедушка и тот от меня запирается, не открывает, когда стучу.
Я страдаю от одиночества, от неведения, до слёз скучаю по детям, по внучке, по своим животным. Однажды увидела, как Мускат роется в мусорном баке на соседней улице. Я так обрадовалась, звала его, умоляла:
— Мускатик, родненький, подойди, дай я тебя поглажу!
Посмотрел на меня издали, до ужаса запущенный, грязный, определённо, больной… Показалось, он меня узнал, но спрыгнул с бака и убежал.
…Слова заклинания отпечатались у меня в мозгу; я не могу от них избавиться и боюсь смотреть по сторонам, потому что ЭТО выходит из меня даже вопреки моей воле. Я сожгла листок с заклинанием, надеясь, что оно меня отпустит, но не помогло, у меня слишком хорошая память. Всё равно не жалею, что сожгла, потому что пятнадцать слов, написанных красным, больше никому не смогут навредить.
Не хочу, чтобы при моём приближении пустели улицы, поэтому брожу по городу по ночам. Но если я замечаю признаки зарождающегося скандала, слышу женский плач, звук бьющейся посуды, то подхожу и стараюсь заглянуть в окно там, где это возможно.
Дорогая сестрёнка! Мы двоюродные, не виделись двадцать лет, но когда-то были дружны, если помнишь. Посылаю тебе свой дневник, чтобы ты узнала про моё житьё-бытьё и поняла, как мне сейчас тяжело. Хочу переехать поближе к тебе, в Браму, и начать новую жизнь. Дом свой выставила на продажу, на вырученные деньги куплю новое жильё. Конечно, на это потребуется время. Брама за пределами Дубъюка, там магия уже не действует, так что поживу на съёмной квартире, уединившись от всех, пока не исчезнут огненные слова у меня в голове. И только после этого, сестра, я попрошу у тебя приюта. Ненадолго! С надеждой на встречу, любящая тебя Инес»