Когда Рамиро исполнилось десять, отец поручил его заботам старого оруженосца Фелипе, которому довелось поучаствовать во многих битвах. В шляпе и с длинной шпагой, оттопыривавшей плащ, Фелипе сопровождал госпожу Гьомар в её поездках в город, выполнял в доме разные поручения, а по вечерам частенько рассказывал слугам истории из своей богатой на приключения жизни. Хотя Рамиро любил старого солдата и его увлекательные рассказы, его больно ранило нежелание отца тратить личное время на занятия с ним.
Госпожа Гьомар с замиранием сердца следила из высокого окна, как Фелипе обучает Рамиро верховой езде на своей старой лошадёнке Пипе. Кроме Пипы, в конюшне стояли лишь мул, возивший повозку с купленной провизией, да жеребец отца Анто. Фелипе смастерил детское копьё — Рамиро без устали с ним занимался. Упражнения со шпагой отложили до времён, когда младший Агила возмужает, но Фелипе был доволен успехами ученика и утверждал, что у молодого господина любовь к оружию в крови, а кровь горяча, как у отца.
Старый оруженосец был прав, Рамиро испытывал особое волнение, когда его рука касалась оружия, и никакие занятия музыкой не могли отвлечь его от фантазий о боевых подвигах.
…Он любил бывать в отцовском кабинете на втором этаже. Напротив входа располагалось большое окно с тяжёлыми портьерами, у стены справа — книжные шкафы. В центре стоял массивный письменный стол, а за ним диван с многочисленными подушками. Огромный ковёр почти полностью скрывал скрипучий рассохшийся пол.
В тот день Рамиро по своему обыкновению тайком пробрался в кабинет и встал на диван, чтобы потрогать развешанные на стене грозные атрибуты мужского мира: мушкеты, самострел и огромный позолоченный меч — его рукоятка в знак верности дому Монца была так густо усыпана мелкими рубинами, что казалась обрызганной кровью. В центре композиции располагалась главная реликвия рода, шпага с простой чеканкой на эфесе, подаренная прапрадеду Алонсо самим Уго.
Вдоволь налюбовавшись оружием, Рамиро улёгся на диван и предался мечтам, воображая себя бесстрашным воином на коне. Вспомнились также сказанные вчера слова матери, расстроенной тем, что из-за лени ему плохо давался скрипичный пассаж:
— Не жди, что я буду уговаривать тебя заниматься добросовестно. Ты уже мужчина, должен сам понимать, как это важно.
Рамиро не посмел сказать матери, которую очень любил, что игра на скрипке не кажется ему мужским занятием, он спросил по-другому:
— Зачем мне заниматься музыкой?
— Потому что она прекрасна. Потому что у тебя есть возможность. И ещё, конечно, — чтобы двигаться вперёд, каждый день узнавать и осваивать новое. Если остановишься, сын, — зачахнешь и в конце концов перестанешь себя уважать. Понимаешь? И тогда зачахнешь окончательно.
Это зачахнешь задело за живое, Рамиро воспринял его буквально. Он и без того тревожился из-за своего хрупкого телосложения и небольшого роста; и лицом и телом он, кареглазый, с прямыми русыми волосами, единственный из трёх детей Агила пошёл в мать. Так сможет ли он махать тяжёлым обоюдоострым мечом, когда вырастет? Он подозревал, что те же опасения заставили Гьомар вложить ему в руку скрипичный смычок, и уже не в первый раз его захлестнула жгучая обида на судьбу.
Рамиро встал с дивана, прошёлся по кабинету — уныло рассматривая ряды тяжёлых фолиантов в шкафу, выглянул в окно. Ничего интересного… Солнце жгло во всю силу, дом привычно погрузился в послеобеденную тишину и дрёму.
К сожалению, отец всегда запирал ящик стола, никому не давая возможности изучить его содержимое, но внимание Рамиро вдруг привлёк хрустальный графин с красным вином на столе. Рука сама потянулась, и почти бездумно, с неожиданно нахлынувшим лихачеством Рамиро налил и по-мужски, осваивая новое, залпом выпил целый кубок. Перед глазами всё поплыло.