— Нет. Зачем?
— Просто спляши!
— Я не стану!
Гонсало снова обнял Гьомар, прижав к груди и погрузив пальцы в её густые волосы. С глубокой тоской он смотрел в окно, на синее небо с налетевшими облаками — так смотрит сквозь решётку узник.
— Кстати… — Отстранившись, Гьомар взглянула на мужа. — Я коплю, чтобы нанять садовника. Хочу привести в порядок сад. Мне кажется, будет хороший урожай яблок и мы сможем его выгодно продать. Но представь — когда Алехандро дал мне сегодня немного денег, я хотела положить их в шкатулку и обнаружила, что она пуста. Мои сбережения пропали! Ты что-то знаешь об этом?
Гонсало недовольно скривился.
— Так они были на сад? Я не знал. И раз уж мы заговорили… Обойдёмся без садовника, пусть слуги сами соберут яблоки. Я подумал, что неплохо бы нам переехать в дом поменьше. Так что наверняка там будет свой сад… Да, выберем дом с садом.
— О… Но почему? Я люблю этот!
— Зачем нам столько комнат?! Второй этаж стоит полупустой! И конюшни! И ещё, милая моя, у нас слишком много слуг.
— Десять, — растерянно сказала Гьомар. — Все старенькие и больные…
— Вот именно! Половине дадим расчёт. Оставим Фелипе и тех, кто пободрее. — В голосе Гонсало появились злобные нотки.
Гьомар хорошо знала мужа и не стала затевать ссору, хотя выглядела расстроенной.
Ошеломлённый Рамиро за портьерой не верил своим ушам. Мул… ожерелье… деньги на садовника… И ещё хочет лишить их любимого дома и выгнать слуг! Как всегда, заныло в груди при воспоминании о проданной мурче Беатрис. В душе закипала самая настоящая ненависть. Он даже рассердился на мать. Почему она всё позволяет этому чудовищу, обнимает его, целует, когда он совсем того не заслуживает?!
Возмущённый до глубины души, Рамиро совсем было решился выйти из своего укрытия, правда, непонятно зачем, то ли своим присутствием поддержать мать, то ли молча всем видом выразить протест, но, пока он собирался с духом, Гьомар ушла. Гонсало тем временем сел за стол и, положив перед собой жемчужное ожерелье, стал быстро писать, макая перо в чернильницу.
Проведя столько времени в неподвижном положении, в жаре и духоте, Рамиро не чувствовал затёкших ног, рубаха промокла от пота. Он хотел лишь немного сменить позу, но тело не слушалось, и он внезапно завалился на правый бок, оборвав портьеру, — она накрыла его с головой.
Гонсало взревел, подскочив от неожиданности:
— Кто здесь?! — Он отогнул край портьеры и увидел Рамиро, который барахтался на полу, пытаясь освободиться. — Так-так… Пленён портьерой. Хорош воин! — Когда Рамиро наконец выбрался из проклятого куска ткани, Гонсало со злой гримасой наклонился и больно схватил его, стоящего на коленях, за ухо. — Что ты здесь делаешь, мерзавец? Подглядываешь?!
Рамиро закричал. Гонсало брезгливо оттолкнул его, и Рамиро снова упал на бок, страдая от боли и унижения. На коленках он пополз к стоявшему посреди кабинета стулу, на котором до этого сидел Медрано, кое-как сел на край и, вытянув ноги, ставшие будто деревянными, начал их растирать. Ухо горело, лицо пылало от гнева. Бормоча проклятия, Гонсало вернулся за стол, написал пару строк и, вспомнив о Рамиро, неприязненно сказал:
— Ты ещё здесь? Уходи.
— Не могу…
— Встань на ноги! Быстрее наладится ток крови! — Он смотрел, как Рамиро поднимается, держась за спинку стула. — За свою выходку останешься без ужина.
— Ты тоже, — сердито прошептал Рамиро, переминаясь с ноги на ногу. Боль от судорог была невыносимой. Он едва сдерживался, чтобы не разреветься.
— Что? — Гонсало не расслышал, но, вглядевшись в лицо сына, в его мутные глаза, сказал насмешливо: — Да ты пьян, цыплёнок?
— Ты нас мучаешь… мы с тобой чахнем… — От волнения Рамиро забыл все слова, какие хотел сказать отцу.
— Чахнете? Из-за меня? — Гонсало злобно рассмеялся.
— Зачем ты продал Беатрис? Я по ней скучаю!
— Заплачь ещё.
Рамиро задрожал всем телом, из глаз брызнули слёзы.
— Я тебя ненавижу!
— Хм. Ну, давай, проткни меня смычком. Убирайся отсюда.
— Сам убирайся!
— Ах ты…
Гонсало вскочил на ноги, отшвырнул стул и с перекошенным лицом направился к Рамиро, но тот уже доковылял до стола и использовал его как преграду. Гонсало сделал пару шагов — Рамиро тоже. Остановившись, они смотрели друг на друга через стол, как два заклятых врага.
— Ты поплатишься… — прошипел Гонсало.
В глаза Рамиро бросилось начатое письмо:
Любовь моя, детка, птичка… Осыпаю поцелуями твоё личико, твою нежную шейку… С этим ожерельем она станет ещё прекраснее…
Рамиро задохнулся от негодования.