— А с глазом что? — Мардишер отвёл фонарик, чтобы не слепить Пита.
— По глупости потерял.
— Да ну? — Мардишер состроил сочувственную мину. Может, и в самом деле пожалел. В сущности, он неплохо относился к Питу. — Глупость — это, брат, дорогое удовольствие. Нам по глупости больше всего достается. Иногда думаешь: не надо этого, стой, дурак. А что-то в тебе бурлит, что-то подначивает, мол, сделай да сделай. Глупость-то и подначивает. Потом жалеешь, конечно, да поздно. У меня вон сколько раз так было.
— Хватит, а? — недовольно сказал Пит. — Без тебя тошно.
— Береги второй-то, не глупи.
Сверкая в темноте прекрасно сохранившимися белыми зубами, Мардишер о чём-то рассказывал. Задумавшийся Пит вслушался.
— …совсем озверели. С прошлого года на меня затаили. Улов тогда был никакой. Кто знает, может, раки уже повывелись в Алофе, а этим надо на ком-нибудь злость сорвать. А тут я на глаза попался. Еле ноги унёс. Вот, торчу здесь, пока не устаканится.
Значит, опять янтарщики… Наглые твари. Пит не оставлял надежды когда-нибудь поквитаться с ними за свои искалеченные ноги и тот давний страх, что до сих пор жил в нём. Он вспомнил, как плакала мать, уговаривая его оставить рискованный промысел. И за слёзы матери… за всё ответят… Но даже думая так, Пит ощущал внутреннюю вялость и пустоту.
— Не лезь к ним. Не убьют, так покалечат.
— Твоя правда, — всматриваясь в лицо Пита, ответил Мардишер.
— Вы когда-нибудь заткнётесь, уроды?! — раздался из-за куста пьяный женский голос, пронзительный и неприятный. Пит дёрнулся от неожиданности. — Дайте поспать уставшей женщине!
— Заглохни! — оглянувшись, страшным шёпотом произнес Мардишер. — Чего орёшь на кладбище?! Ночью!
— Ты со своей? — Пит брезгливо поморщился.
Мардишер в ответ ругнулся.
Его подружку звали Ванья. Мать-природа явно по ошибке наделила её красотой, потому что вряд ли столь ценный дар когда-нибудь доставался более никчёмному существу. Удивительно, но после долгих лет пьянства в её лице, похожем на подушку, всё ещё угадывались тонкие черты. Распухшая, грязная, она к тому же обладала ужасным характером, и за их с Мардишером боями устали наблюдать предместья. Оба ходили в синяках и с расцарапанными физиономиями, будто их постоянно драли кошки; она звала его Мордой, он её Вонючкой. Сравнение между ними было не в её пользу. Пит считал, что Мардишер мог бы легко найти среди себе подобных более подходящую подругу. Вещи он носил в рюкзаке и выглядел поприличнее в своём спортивном костюме бурого цвета. Иногда он стирал его в Алофе, потому и пахло от него не так выразительно. Она же никогда не снимала засаленную кепку с длинным козырьком и обвисшую до колен куртку из выцветшей непромокаемой ткани. Карманы куртки были набиты окурками и объедками, подобранными на улице, и из одного, а то из двух, обязательно выглядывало горлышко бутылки. Из-под куртки торчали худые ноги в бесформенных спортивных ботинках.
— Малышка Куся совсем голову потеряла — где Пит да где Пит? И та красотка из цветочной лавки будто нечаянно попадается мне на глаза, а как попадётся, заводит разговор о погоде, а потом, само собой, о «вашем милом дружке, господин Мардишер»… — Пит равнодушно слушал. — До чего же глазки у неё красивые… Про выпуклости вообще торжественно молчу. Сногсшибательные… — Мардишер осёкся, покосился через плечо на Вонючку. — Глазки, в смысле! Я даже слов её не слышу, стою и любуюсь разинув рот. Любят же тебя бабы, Пит, а?! Липнут как мухи! Но! Скрывать не стану… — Тон у Мардишера сделался залихватским. — По молодости я тоже был, знаешь, не дурак закрутить с какой-нибудь симпатичной мордашкой…
Он не успел договорить про мордашку. Раздался шлепок, голова Мардишера дёрнулась, как у тряпичной куклы, и в его курчавую, с проблесками седины шевелюру вцепилась разъярённая Вонючка, ревновавшая своего ненаглядного к каждой юбке. Мардишер не глядя сунул ей кулаком. Судя по ответному воплю, удар оказался болезненным, и между влюблёнными завязалась нешуточная рукопашная.