Листья изменялись, как и в старом мире, но их цвета казались Лиле более яркими и насыщенными.
Однажды, в конце октября, она была в саду миссис Рэнсом — собирала тыквы для школьниц, которые должны были вырезать поделки на Хэллоуин. Старая Эсси, сидела на скамейке в тени и за ней наблюдала. Рядом со скамейкой стояла ржавая продуктовая тележка с вещами, которые Эсси бережно собирала по всему городу, словно пытаясь пополнить свою новую жизнь воспоминаниями о старой: радио, сотовый телефон, гора одежды, ошейник для собаки, календарь 2007 года, бутылка чего-то, на чем не было этикетки, но когда-то могло быть кленовым сиропом, и трио кукол. Она с удовольствием последовала за Лилой, когда увидела её в своей большой соломенной шляпе, катящей тачку, нагруженную доверху садовыми приспособлениями.
Старуха сначала молчала и шарахалась, если кто-то к ней подходил, но по прошествии нескольких недель она начала расслабляться, по крайней мере, рядом с Лилой. Иногда она даже заводила разговор, хотя Лила догадывалась, что никогда не была хорошим собеседником, даже в свои лучшие годы.
— Сейчас все лучше, — как-то сказала Эсси. — У меня есть свой собственный дом. — Она ласково смотрела на кукол, лежащих на её коленях. — Моим девочкам это нравится. Их зовут Джингл, Пингл и Рингл.
Лила спросила, какова её фамилия.
— Когда-то была Уилкокс, — сказала Эсси, — но теперь Эстабрук. Я взяла обратно мою девичью фамилию — как та женщина, Элейн. Это место лучше старого, и не только потому, что у меня есть моя девичья фамилия и мой собственный дом. Воздух стал слаще.
Сегодня Эсси, казалось, немного ушла в себя. Когда Лила попытался вступить с ней в разговор, Эсси помотала головой, сделав жесткое отстраняющее движение в сторону Лилы, и начала рыться в своей ржавой продуктовой тележке. Из нее она достала древнее кухонное радио Филко и начала перебрасывать его из руки в руку. Ну и прекрасно, подумала Лила; пусть она играет в горячую картошку сколько душе угодно, если это помогает её расслабиться.
Когда она готовилась к перерыву на обед, Дженис Коутс подъехала на велосипеде.
— Шериф, — сказала она Лиле. — Есть разговор.
— Я больше не шериф, Дженис. Ты что, не читаешь Дулингский Вестник? Я просто еще один местный житель.
Коутс это нисколько не смутило.
— Хорошо, но тебе нужно знать, что исчезают люди. Сейчас их уже трое. Слишком много, чтобы быть совпадением. Нам нужен кто-то, кто разберется в этой ситуации.
Лила осмотрела тыкву, которую только что сорвала с лозы. Верхняя её часть была ярко-оранжевой, а нижняя — черной и гнилой. Она с силой бросила её на землю.
— Поговори с Комитетом по восстановлению или подними этот вопрос на следующем Собрании. Я на пенсии.
— Брось, Лила. — Коутс, сидевшая на велосипеде, скрестила свои костлявые руки. — Не надо мне этого дерьма. Ты не на пенсии, ты в депрессии.
Чувства, думала Лила. Мужчины почти никогда не хотели говорить о них, женщины же почти всегда были готовы. Что очень утомляет. Это стало сюрпризом. Ей пришла в голову мысль, что, возможно, придется пересмотреть некоторые из ее обид на стоицизм Клинта.
— Я не могу, Дженис. — Лила вышла из тыквенной грядки. — Мне жаль.
— Я тоже подавлена, — сказала Дженис. — Я больше никогда не увижу мою дочь. Это первое, о чем я думаю с утра и последнее, о чем я думаю перед сном. Каждый чертов день. И я скучаю по звонкам своих братьев. Но я не позволю, чтобы…
Позади них раздался глухой удар, за ним последовал слабый вскрик. Лила оглянулась. Радио лежало на траве рядом с Джингл, Пингл, и Рингл. Куклы смотрели в безоблачное небо своими плоскими, блаженными лицами. Эсси исчезла. В том месте, где она только что была, остался только коричневый мотылек. Мгновение он бесцельно трепетал, потом улетел, оставив за собой слабый шлейф запаха костра.
Глава 3
— Черт возьми! — Прохныкал Эрик Бласс. Он сидел на земле и смотрел вверх. — Ты это видел?
— Я все еще это вижу, — ответил Дон, глядя на стаю мотыльков, мчащихся над теннисными кортами в сторону старшей школы. — И чувствую запах.
Он дал Эрику свою зажигалку, так как это была идея Эрика (и для того, чтобы он мог правдоподобно перекинуть ответственность на ребенка, если кто-то об этом узнает). Эрик присел на корточки рядом с леди, лежащей в берлоге, наполненной мусором, щелкнул Зиппо, и приложил её к краю кокона. Кокон со вспышкой и треском загорелся, как будто внутри него был порох, а не сумасшедшая бездомная леди. Вонь была невыносимой, серной. Будто бы сам Бог разрезал сыр с плесенью. Старая Эсси мгновенно села — хотя вряд ли они могли видеть что-то большее, чем ее очертания — и, казалось, потянулась к ним. На мгновение, ее черты прояснились — черный и серебристый, как фотонегатив, — и Дон увидел, как ее губы превращаются в оскал. Еще вспышка, и от нее ничего не осталось.