Руслан продолжал вопить с перекошенным лицом. Профессору было немного жаль его. Как и тех, кто сидел в этом кресле до этого. Однако Филипп четко понимал, что наука требует жертв. Огромнейшие перспективы человечества не шли в сравнение с сотнями замученных. Он старался узнать всю информацию о спящих, которые попадали к нему, чтоб после дать полный список тех, кому человечество должно воздать посмертную славу.
Руслан, тем временем, прекратил чувствовать боль из-за шока. Она перестала обволакивать сознание, хотя очаги множились. Видел, как профессор сменил иглу «сотку» на длинную и толстую. С ужасом смотрел, как подносит иглу к груди. Прицеливается… быстрым и сильным движением вгоняет в сердце.
— Почти все, — Филипп с заметным усилием давил на клапан.
Руслану начало мерещится, что эта невыносимая, адская боль была всегда. Что когда родился — была; когда первый раз подрался в первом классе — была; когда поступил в институт, боль преследовала.
Боль в членах и туловище не шла ни в какое сравнение с болью в сердце. Руслану казалось, что внутри засел зверь, который пытается выдавить ребра.
Он не видел, что профессор к каждому месту, куда сделал укол, прикрепил по электроду. На голове зафиксировал четыре: два на висках, один на лбу и один на затылке.
Подошел к серому ящику и, клацнув несколько тумблеров, настроил мощность. Достал телефон, где выставил функцию секундомера.
— В добрый час, — Филипп одновременно включил повышающий трансформатор и таймер на телефоне.
После того как Руслана увели, Вика с Алисой не перебросились ни единым словом. Да вряд ли б и нашлись фразы, способные описать ту надежду, завладевшую сердцами спящих. Надежду, которую не способен испытать ни один живой. Это как приговоренный к смерти в утро казни надеется на помилование. Знает, что такого не будет, но надеется.
Алиса сидела на окне, Вика на кровати, обе как взведенные пружины, готовые каждую секунду распрямиться. Спящие в полной тишине вслушивались, когда в замке заскрежещет ключ. Время, чувство которого у обоих давно нарушилось, ползло, как улитка на склон, медленнее медленного. Им казалось, будто Руслана нет много часов, но если б знали, что его нет лишь сорок минут, то сильно бы удивились.
Кто сможет понять сумасшедшее желание жить, поселившееся в безвременно остановившихся молодых женских сердцах? Разве способен человек хоть на долю секунды представить ту бездну эмоций, которая искала выхода из груди спящих? Может ли живой понять, что значит быть мертвым и иметь призрачную химеру на воскрешение? Пульсируй у спящих кровь в жилах — давление наверняка бы подскочило на четырехзначные числа; бейся сердце — пробило б грудную клетку; умей они дышать — задохнулись бы. Каждая мечтала.
Мечтала жить. Мечтала еще раз вдохнуть воздух, погреться на солнышке, подставить лицо ветру. Мечтала о таких вещах, о которых раньше даже не задумывалась. Они стали казаться настолько прекрасны, удивительны и желанны, что Вика удивлялась, как могла тратить время на какие-то, никому не нужные тревоги, беспокоиться о каких-то бессмысленных делах, мечтать о чем-то несущественном. Она попросту не понимала, как могла, просыпаясь утром, волноваться о подарке подруге, хотеть машину. Разве это важно? Разве есть разница, какая у трупа машина или какой дом? Разве имеет какую-то разницу, сколько зарабатывал мертвец? Лишь за чертой смерти она поняла, насколько люди мелочны. Как можно с таким усердием стремиться к настолько бессмысленным вещам? Стараться обжиться всяким барахлом… когда рядом близкие люди; проводить жизнь в стремлении купить очередной стул… когда рядом растет ребенок, когда рядом столько радости, столько счастья, столько Жизни. Она решительно перестала понимать, как могут люди всего этого не видеть; собраться в стаи и следовать к четко поставленной цели — смерти.
В тишине жилого сектора загремел ключ. Алиса вздрогнула, а Вика не поверила услышанному. Они переглянулись, а в следующую секунду бросились к двери. Но в коридоре встретили не Руслана, как рассчитывали, а четыре медведеподобные фигуры псевдоомоновцев, которые ждали, когда спящие выйдут. Стоило девушкам появиться, как охранник пообещавший Вике «приятную» встречу, двинулся к ним. Мало того, что он выглядел как медведь, он и двигался как медведь: непредсказуемо быстро.
— Ну, что? Поговорим? — и перед тем, как Вика успела что-то сделать, схватил за волосы. Намотал на кулак, а после сокрушающим ударом в живот повалил на пол. — Ты на очереди, — пообещал опешившей Алисе.
В следующее мгновение Вика поняла, что ее тащат за волосы. В животе засел сгусток боли. Она ощущала, как кожа отделяется от черепа, как волосы вырываются вместе с луковицами. Когда нестерпимое пламя объяло голову, закричала. Несколько минут, которые охранник тащил ее по коридору от жилого сектора к лаборатории, показались часами ада. Она старалась разорвать ногтями кожу, на причиняющей боль руке, пыталась встать, чтоб дать отпор, пыталась разжать пальцы, но тщетно. Боль лишь усиливалась.