Ну и наконец, Энди-Энди со своей нелюбовью делать выбор. На самом деле, это очень похоже и на меня. Студент-психиатр, студент-социолог, игрок в бридж, ролевик… И так далее, и тому подобное. Если Андрей нерешительна, тогда я – почти предел всему.
– Именно.
– Тогда на что я должен решиться? Я же вижу, ты хочешь, чтобы я согласился на что-то – так все же: на что?
– На то, что тебе милее всего. На то единственное, что дает тебе ощущение настоящей жизни. Согласие заниматься этим до конца твоих дней и есть твоя доля платы.
Карл быстро прокрутил в голове все, чему учился, и все, чем увлекался, – нет, все не то. Вряд ли Мать стала бы заставлять его соглашаться окончить курс.
Но… – как она сказала? – я должен заняться «тем единственным, что дает мне ощущение настоящей жизни».
И тут все встало на место. Обычность. Самоотдача. Недостаток самоуглубленности. Способность понимать, что у других тоже есть чувства и что с чувствами этими надо считаться.
На ум Карлу пришли слова Джефферсона: «Та истина, что все люди равны, самоочевидна для нас…»
Но здесь это вовсе не было самоочевидным. Эллегон был личностью, хоть и не человеком – а его по произволу городской управы приковали в Пандатавэе к камню. На рынках рабов свистели бичи и лилась кровь. Ольмин и его банда сковали и унижали их – а все потому, что человек в этом мире был товаром.
И последний штрих: больше всего в своей жизни я радовался, когда освобождал Эллегона и когда, вытащив своих, уничтожил потом Ольмина и его мерзавцев.
– Великая Мать, вот моя плата: освобождение рабов. Но как? Убивать работорговцев? Рвать все цепи? Как?
– Это твоя забота. Согласен ты посвятить себя этому?
– Разумеется. – Карл попытался раскинуть руки – и не смог. – Но это не жертва.
– Но – плата, в той единственной монете, какую я могу принять.
Вокруг него зашевелились друзья. Энди-Энди прямо взглянула на Правящую Мать.
– Можешь считать и меня. Достаточно ли быстро я решилась?
– Да.
В голосе Матери проскользнуло удивление.
Лу Рикетти улыбался, скрестив на груди руки.
– Я с ними.
Уолтер Словотский повел плечами и воздел руки.
– Может, ты и обрекла нас на смерть, но попытка…
Карл обнял приятеля за плечи.
– Короче, он с нами… А теперь – как насчет Ахиры?
– Плата устраивает нас. Возрождение займет чуть больше года.
Уолтер покачал головой.
– Нам нельзя оставаться здесь. За голову Карла назначена цена, а Пандатавэйский Совет Гильдий один раз уже сумел отыскать его… Магией.
– Здесь этого не случится. Эта обитель… защищена. Но, – Мать вздохнула, – едва ли я смогу продержать вас здесь все это время: вы слишком шумите и… Ах, ну конечно. Течение времени… – Взмах руки, слова, что исчезали, едва сорвавшись с ее губ…
В окне позади трона замелькали, сменяясь, как сорвавшийся с цепи фильм, тьма и свет – солнце всходило и тут же садилось, и падала ночь, и опять день, и опять ночь, день-ночь, день-ночь, деньночьденьночьденьночь…
А потом бег их начал замедляться, пока сияющее солнце не повисло недвижимо, бросая слепящие лучи в зал с опустевшим троном.
Карл повел плечами: затекли за год, да и запылились…
– Все живы?
– Я точно жив, – раздался позади него хриплый голос Ахиры.
Ахира?
Карл обернулся. Гном смотрел на него, уперев руки в бедра и склонив голову набок.
– Ну и что? – поинтересовался он. – Услышу я хотя бы «привет!»?
– Джеймс!
Четырем высоким людям трудно одновременно обнять одного-единственного гнома, но они очень старались.
– Я пригласила к вам в компанию еще кое-кого.
Карл оглянулся на пустой трон. Он слышал голос, но Матери видно не было.
– Больше вы меня не увидите.
– Нет, подожди! – Он вздрогнул. – А если нам понадобится помощь? Разве ты…
– Нет. – Голос шел словно со всех сторон. – И никогда больше не станет Длань помогать вам. Я… прости, Карл Куллинан, но мы… не можем.
– Не понимаю.
«Еще бы. Я говорил ей, что ты порядочное существо – для человека, разумеется, но я никогда не утверждал, что ты отличаешься интеллектом».
– Я же сказала, что пригласила вам спутника.
Тяжелая треугольная голова просунулась в дверь.
– Эллегон!
«Да. Я Эллегон. А ты – Карл Куллинан. – Коготь чиркнул по камню. – А это – пол».
– Хватит. Я так понимаю, ты – спутник.
«Умница. Я, к тому же, еще и транспорт. Сегодня мы ночуем на опушке леса. Просто к сведению – если тебе интересно знать, – почти весь год я занимался тем, что перетаскивал сюда ваши вещи – те, что вы бросили у Бремона. В том числе одну рыжую кобылу, которая по дороге загадила всю Пустошь содержимым своих кишок. Вряд ли я ей нравлюсь. Но выглядит она весьма аппетитно».