Второе пробуждение вышло куда более приятным, хотя до сих пор я была уверена, что ни за что не скажу это про утро (день?) на больничной койке в одиночной палате, с капельницей над головой и характерным спиртово-хлорным запахом.
Он оказался куда более приемлемым, нежели подвальный.
— Ратиша, — с заметным облегчением выдохнул рядом женский голос.
Я опасливо повернулась, стараясь лишний раз не двигать рукой, и улыбнулась, сама себе не веря.
— Веля… погоди, ты настоящая? Где я?
Велислава — какая-то осунувшаяся, побледневшая под своим загаром — ответила мне кривоватой усмешкой.
— Когда я звала тебя работать в Древоград, то не ожидала, что ты прибудешь с таким шумом, — сообщила она мне и продолжила, не дожидаясь вопросов — видимо, я слишком заметно поменялась в лице. — Тебя нашли благодаря Тайке — дивно громкая у тебя собака — опознали и тут же привезли в больницу. А то по Сети пошел слушок, что ты добровольно убежала к хвостатым, забоявшись пробуждения драконов, самые параноидально настроенные слои населения уже чемоданы паковать начали… а тут ты, в том же платье, что и на фотографии, только, прости, конечно, но оно на тебе мешком висело…
Я поморщилась. Кажется, можно было не сомневаться: ответный слушок превзошел первоначальный не только по гнусности, но и по эффективности.
Погодите-ка…
— Кто меня опознал? — безнадежно, уже сама догадываясь об ответе, спросила я.
Велислава недоуменно пожала плечами, подтверждая мои худшие опасения.
— Какой-то прохожий… тебя сейчас кто угодно опознает. Ой… а тебе вообще можно?
— Волноваться-то? — ворчливо уточнила я под участившийся писк какой-то системы. Вот, значит, откуда одиночная палата и неизвестный доброхот, готовый подобрать вывалившуюся из подвала грязную немочь.
Из меня действительно собирались сделать знамя. А знамя попалось несознательное и вместо того, чтобы томиться на чужбине или вообще героически погибнуть, обеспечив себя вечной славой, взяло и телепортировалось в чье-то техподполье и триумфально выползло оттуда, все в пыли и магии. Кстати… а вторая половина знамени?
— Тайка пока у меня, — с готовностью откликнулась Велислава. — Твои родители собирались ее забрать вместе с тобой, но никак не могут добыть билеты на железную дорогу. Давай я сейчас позову врача? — не очень уверенно предложила она, словно я могла с негодованием отказаться. — А потом позвонишь с моего переговорника, успокоишь.
Я благодарно кивнула и уставилась в потолок, дожидаясь обещанного врача.
Что сказать маме, я не представляла совершенно.
Хотен пришел только на третий день после моего торжественного прибытия в больницу. Выглядел он — не то что краше в гроб кладут; у меня были некоторые подозрения, что эксгумированный на третий день покойник имел все шансы выглядеть свежее и бодрее.
На погонах Хотена теперь раскрывал крылья стилизованный дракон, чье туловище нарушало все законы аэродинамики, — зато что-то подсказывало, что он очень, очень скучал.
Второй чин. Это многое объясняло.
— С повышением, — неуверенно улыбнулась я.
— Это из-за тебя, — без обиняков сообщил ревизор, усаживаясь на стул для посетителей и привычно скрещивая руки на груди, отчего стал казаться еще квадратнее и основательнее. — Знала бы ты, во что вляпалась… Ратиша Лом.
Я вздрогнула и приподнялась на подушках, изо всех сил упираясь ладонями в больничную постель.
— Найден все-таки сумел легально внести запись в сетевой журнал регистрации? У него же не было моего паспорта!
— У него было удостоверение беженца, — не стал обнадеживать меня Хотен. — Теперь он имеет право требовать от Союза твоего возвращения в Сайтар, и не жди, что я стану сочувствовать.
Ладони проехали по простыне, и я поспешно откинулась назад, устало глядя в белый потолок.
— Не жду, — призналась я. — Союз все равно меня не отдаст.
Это чувствовалось. За три дня в моей палате побывало столько специалистов, один дипломированнее и именитее другого, что сомневаться не приходилось: мой случай вызвал в верхах нешуточный ажиотаж, и ни о каком возвращении к супругу — будь он хоть тридцать раз законный — и речи не шло.
Я старалась заинтересовать каждого. Где не помогали дипломатические ухищрения — будем честны, очень часто — в ход шло откровенное давление на жалость. На женское обаяние рассчитывать было нечего; я видела себя в зеркале. От меня остались одни глаза — и те ввалившиеся, темные, с нездоровым ледяным огоньком на дне.