Мы молчали до тех пор, пока не появился Лешка с графинчиком, наполненным украденным спиртом. Следом шла Любка, неся в одной руке блюдо с дымящейся картошкой, в другой — тарелку с малосольными, пупырчатыми огурцами.
— В молчанки, славяне, играете? — сказал Лешка. — Сейчас выпьем и…
— Садитесь, мальчики, — пригласила Любка. Голос у нее был густой, приятный. — И не стесняйтесь! В этом доме все запросто.
Надя села возле меня. Я тотчас пощупал пижаму — мокро. Скосил глаза. Встретился с Надиным взглядом и смутился.
Лешка разлил разбавленный водой спирт.
— Ну, чтоб не в последний раз в такой хорошей компании!
Вера и Надя поломались для приличия, но выпили.
— Молодцы! — похвалил их Лешка.
Я хрустел огурцом. Неловкость исчезла, словно ее и не было. Повернувшись к Наде, храбро сказал:
— А вы — красивая!
— Правда?
— Честное слово!
Девушка потупилась.
— А вы, оказывается, комплиментщик. Наверное, всем такое говорите?
— Только вам! — Я стал расточать комплименты.
За столом создалась непринужденная обстановка. Лешка сказал Любке:
— Покрути-ка любимую!
Карасиха подошла к патефону, стоявшему на тумбочке около окна. Раздался хрип, и мужской голос запел про утомленное солнце, которое нежно прощалось с морем.
Я попытался обнять Надю. Она увернулась:
— Потанцуем?
Я танцевать не умел. Так и объяснил Наде.
— Пустяки! — Она улыбнулась. — Мигом выучу.
Женька с томным выражением на лице выделывал с Верой разные «па». Лешка и Любка разговаривали. Я старался прижать Надю. Смеясь глазами, она упиралась ладошками в мою грудь.
Когда пластинка кончилась, мы снова выпили. Лешка отозвал меня в сторонку:
— Ты не очень-то старайся. Судя по всему, эта Надя совсем зеленая.
— Чепуха, — возразил я, совсем захмелев.
Женька предложил Вере прогуляться. Любка и Лешка исчезли в соседней комнате. Я обнял Надю — она не противилась. Жарко дыша ей в ухо, прошептал:
— Ты мне нравишься.
— Очень?
— Очень, — солгал я и стал целовать ее.
Надя молчала. Я осмелел.
— Женишься? — прошептала Надя.
— Конечно! — ничего не соображая, ответил я.
И вдруг ощутил чей-то взгляд. Свесившись с лежанки, на меня смотрела Любкина бабка. В ее старческих, выцветших глазах было любопытство. Я выругался и, сгорая от стыда, бросился вон. Собака, звеня цепью, кинулась мне под ноги. Я шарахнулся, чуть не налетел на Женьку и Веру…
19
Было раннее прохладное утро, когда я подходил к бывшей церкви, за которой размещался наш дом. Солнце только вставало, обещая хороший, жаркий день. На плече у меня висел «сидор» с сухим пайком, в кармане лежало отпускное свидетельство, выданное в госпитале.
Первый, кого я увидел, войдя во двор, был кот Васька. До войны он жрал только сырое мясо. Когда ему давали вареное, Васька фыркал, и в его круглых, как иллюминаторы, глазах появлялось презрение. Это был большой дымчато-серый кот с короткой, гладкой шерстью. Смотрел он на всех подозрительно, несмотря на то что жилось ему в нашем доме вольготно. Хозяйки охотно пускали его в свои комнаты — Васька уничтожал мышей, которых в нашем доме было видимо-невидимо. Днем Васька спал, а по ночам, если его не отвлекали амурные дела, исправно ловил мышей. Двух-трех приносил попадье — своей хозяйке, клал их на постель; сам садился у кровати и терпеливо ждал, когда его похвалят.
Ольга Ивановна, попадья, кота любила. Она любила его больше своих сыновей — сыновья у Ольги Ивановны были не приведи бог.
Старший из них — Коленька — в детстве перенес менингит. Несмотря на седину (Коленьке перевалило за сорок), играл он в куклы: наряжал их в церковные одежды, благословлял их, изображая попа.
Зрение у Коленьки было слабое: видел он только очертание предмета, поэтому всегда ходил с толстой палкой, служившей ему поводырем. Среднего роста, сгорбленный, весь какой-то помятый и нескладный, он с утра до вечера слонялся по двору, постукивая палкой. Мне казалось, Коленька изнывает от безделья.
Пока в наш дом не провели водопровод, он носил хозяйкам воду — две копейки ведро. Моя мать платила больше, и Коленька благоволил к ней.
Мальчишки обижали дурачка: дергали за полы разлезавшегося по швам сюртука, бросали под ноги камни. Коленька спотыкался. Это вызывало смех.