Так мы топали часа полтора. Потом асфальт неожиданно оборвался, железные пластинки на подошвах наших сапог зацокали по булыжнику — в щелях между ним пробивалась жесткая, уже потерявшая свои соки трава — та, что в любую дырку пролезет, было бы где корни пустить. Война обошла стороной эту дорогу, решающие бои, должно быть, проходили в другом направлении. Травка на дороге, красивые лужайки, прозрачные ручейки, пересекающие шоссе, — все это подтверждало: порохом тут не пахло.
По левой стороне простиралось сжатое поле, похожее на остриженного наголо солдата, справа был лес, в котором клены и дубы стояли вперемежку с низенькими соснами, какие встречаются только в горах. Зарослей и кустарников в лесу не было — одни лужайки. Птицы, наверное, не вили тут гнезд, потому что, они любят чащи, где можно укрыть свой «дом» и свое потомство от посторонних глаз.
— Воооз-дух!
Я вздрогнул и в первое мгновение не понял, что обозначает этот возглас. Я начал соображать, когда над лесом, почти касаясь макушек деревьев, появился «мессер», и угрожающий рев сотряс воздух. Прыгнул в кювет и затаился. Над головой просвистели пули, вонзились в землю совсем близко от меня. Шум мотора стих. Я хотел выбраться, но в это время «мессер» стал делать второй заход, и я остался лежать в кювете. Земля была сухой и пахла совсем не так, как должна пахнуть земля. Я решил, что эта земля — не наша родная земля, и поэтому она пахнет по-другому. В жизни все происходило наоборот: тогда, полгода назад, я ждал, что «он» налетит, но «он» не налетел, а теперь, когда я не думал об этом, «он» чуть было не оборвал мою жизнь.
Сделать второй заход «мессеру» не удалось: с низкого и тяжелого неба на него свалился наш истребитель, стал гоняться за фашистским самолетом, пока не пристроился к нему в хвост. «Мессер» покачнулся и свечой пошел вниз, оставляя за собой черный след; чернота расплывалась, постепенно теряла зловещую густоту. Наш истребитель круто взмыл вверх — туда, где, словно вода в глубоком колодце, виднелся голубой квадратик неба.
Я выскочил из кювета и, размахивая пилоткой, закричал «ура». Мой голос потонул в радостных воплях. Мы устремились в ту сторону, куда упал фашистский самолет, но окрик командира роты вернул нас назад, и я только тогда увидел, что среди убитых и раненых лежит на дороге и наш взводный. Его шинель была продырявлена пулями, на спине расплывалось кровавое пятно. Кровь капала на булыжник, стекала с его гладких, будто отполированных боков, земля жадно впитывала кровь лейтенанта. Я не сразу сообразил, что Сорокин убит, а когда понял это, то первым делом подумал, что мне крупно повезло: я шел от лейтенанта шагах в трех и, если бы не сиганул в кювет, наверное, лежал бы сейчас, бездыханный, на шоссе. По телу побежали мурашки, появилась слабость в коленях. И я заплакал. Мне было стыдно, но я ничего не мог поделать — слезы сами катились из глаз.
— Кончай! — рассердился Божко.
Я отвернулся и, продолжая плакать, стиснул зубы.
— Кончай! — чуть мягче повторил Божко. И добавил: — Это только начало.
— Нет! — истерично выкрикнул я.
Божко повернулся к Волчанскому:
— Дай ему воды, а то утопнем в его соплях.
Как ни странно, эти грубые слова успокоили меня — я даже от воды отказался.
Наш взвод сгрудился вокруг своего командира. Глядя на него, мертвого, мы молчали. Подошел ротный. Опустившись на одно колено, снял с лейтенанта планшетку, вынул из карманов документы. Обратившись к Божко, сказал:
— Похороните его.
Кроме Сорокина, наша рота потеряла еще двоих, раненых было шесть, и когда я узнал об этом, то снова почувствовал слабость в коленях.
Божко молча сунул мне лопату, и я вместе с другими ребятами стал рыть могилу. В глубине земля была чуть влажной, красноватой. Мне почему-то казалось: это отсвечивает кровь лейтенанта.
Божко отвернулся, потер глаз. «И он, — подумал я. — А еще кричал на меня», — и, показывая свое великодушие, сказал:
— Не расстраивайся!
— Соринка попала, — пробормотал сержант.
«Рассказывай!» — не поверил я.
Ярчук принес плащ-палатку — не новую, б/у, выпрошенную у старшины роты, расстелил ее на земле, расправил все складки, словно это имело какое-то значение.
— Бери его за ноги, — распорядился Божко.
Я не понял, к кому он обращается, на всякий случай спросил:
— Это ты мне?
— А то кому же! — рявкнул сержант.
Тело лейтенанта показалось мне налитым свинцом. Я чуть не выронил труп.
— Осторожней! — предупредил Ярчук.
Мы положили лейтенанта на плащ-палатку, и Божко вместе с Волчанским стали хлопотать над ним. Потом мы бережно, ворча друг на друга, опустили труп в могилу, и каждый бросил в нее горсть земли.