— Тикай в блиндаж, — сказал Файзула.
— А ты?
— Я не боюсь.
— Почему?
— Потому, что оканчивается на «у», — на лице татарина снова появилось то непонятное выражение, на которое я обратил внимание, когда мы хоронили Сорокина.
Войдя в блиндаж, я присел на нары и стал вслушиваться во все нарастающий вой, вздрагивал, когда мина падала недалеко от укрытия. С потолка сыпались песок и труха.
Наш блиндаж походил на погреб. Лишь узенькая полоска света проникала к нам сверху — оттуда, где колыхалась плащ-палатка. Лица ребят я различал смутно, не мог определить — трусят они или нет.
Громыхнуло над головой. Бревна шевельнулись, будто живые, на голову полился тонкой струйкой песок. Я пересел на другое место и подумал, что блиндаж этот не такой уж надежный.
— М-да… — пробормотал, ни к кому не обращаясь, Волчанский и я определил по его голосу, что он дрейфит, но не осудил Генку: он только принимал боевое крещение, а я прожужжал всем уши, рассказывая, как ходил под прикрытием «тридцатьчетверок», и сейчас каялся в этом, потому что сейчас мне приходилось «держать хвост пистолетом».
— Это еще буза на постном масле, — пугнул я Генку.
Волчанский с шумом вобрал в нос воздух.
— А нехристь все еще там? — Божко осветил фонариком наши лица.
— Угу. — Я показал рукой на потолок.
Божко выругался и крикнул:
— Касимов?
— Ну? — откликнулся тот.
— Сыпь сюда!
— Зачем?
— Сыпь, тебе говорят!
Когда Файзула спустился, Божко спросил, нахмурившись:
— Тебе что, жить надоело?
— Не боюсь я, — начал Файзула. — У меня…
— Слышали! — оборвал его Божко.
Обстрел продолжался минут десять, а потом немцы пошли в атаку. Они приближались короткими перебежками, стреляя из автоматов. Среди деревьев замелькали их фигуры в длиннополых зеленовато-серых шинелях, туго перехваченных ремнями.
— Огонь! — скомандовал Божко.
Я прицелился в грузного немца — он бежал вперевалочку, — но промазал. Наверное, сильно волновался. Пилотка все время наползала на глаза, и я подумал не к месту, что у меня, длинного, маленькая, непропорциональная росту голова.
Одна из пуль сбила пилотку. От неожиданности я присел. Божко покосился на меня.
— Кажется, ранило. — Я стал ощупывать голову: «Неужели по новой в госпиталь? Опять повоевать не пришлось».
— А ну покажь! — Сержант подошел ко мне.
Я наклонился. Божко взглянул на мою макушку, строго сказал:
— Даже царапинки нет!
С левого фланга ударил пулемет, ему ответил другой — с правого фланга, и немцы стали отходить.
Как только бой стих, в наш окоп спрыгнула девушка-санинструктор в пилотке, чудом державшейся на пышных коротко остриженных волосах, с брезентовой сумкой через плечо, ефрейторскими лычками на погонах и медалью «За отвагу» на высокой, не по-девичьи развитой груди.
— Раненые есть?
Божко усмехнулся, посмотрел на меня.
«Молчи, молчи», — взмолился я.
Божко снова усмехнулся. Повернувшись к девушке, произнес:
— Все, как огурчики!
— Давайте, знакомиться, огурчики, — весело сказала девушка. — Люда, ваш санинструктор.
— Очень приятно! — Генка достал гребешок, подул на него, расчесал бачки.
Люда задержала на нем взгляд, и я решил, что Генкины бачки произвели впечатление.
— Ужинать давайте, — сказал Божко и пригласил Люду в блиндаж.
— Интересная девушка, — задумчиво проговорил Волчанский.
Я мысленно не согласился с ним — Люда мне не понравилась. Ее лицо ничем не отличалось от сотен других женских лиц. Все вроде бы было на месте: нос, рот, глаза и в то же время в этой девушке чего-то недоставало — того, наверное, что было у Зои и… Зины.
Мы грызли сухари, намазанные тушенкой, и слушали Люду. Она, оказывается, воевала в этих краях уже три месяца, теперь их медсанбат передали нашей бригаде. Генка откровенно ухаживал за Людой, а я думал: «Он ни черта не разбирается в женской красоте», — представлял, какой фурор произвела бы на ребят Зоя.
Все посматривали на Людину медаль — ни у кого из нас, кроме Божко, не было боевых наград. Генка не выдержал и спросил:
— За что получила?
Люда поправила медаль — она чуть ли не лежала на груди перпендикулярно к телу:
— За раненых. Двенадцать бойцов вынесла.
«Молодец!» — похвалил я Люду про себя и подумал, что Зоя, наверное, поступила бы так же. «И Зина», — неуверенно добавил я.