— Выходит дело, каждый день полторы сотни буханок — как вода в песок?
— Брось, лейтенант! — Волков с грохотом отодвинул стул. — Быть у воды и не намокнуть?
— Эх, Волков, Волков, — сказал Самарин. — Смотри, не скатись.
— Ты о чем, лейтенант?
— Не прикидывайся! Вспомни-ка, как осуждал дружка-сержанта, который покупал за пятерку и перепродавал за червонец.
Волков смутился.
— Жить-то надо.
— Надо. Только честно.
— Это легко, сказать, — тотчас возразил Волков. — Вот ты, к примеру, чего нажил, что имеешь? Кого-кого, а тебя-то жизнь поломала.
— Ты про это? — Самарин притронулся к дырочкам на гимнастерке.
— Хотя бы!
Против этого трудно было возразить, но мне хотелось, чтобы лейтенанту вернули его награды, и я верил, что рано или поздно это сбудется.
— Про что спор, ребята? — В комнату в сопровождении Нинки вошел Курбанов. Вместо темного шевиотового костюма, в котором он постоянно ходил, на нем были полотняные брюки и такая же куртка с узким стоячим воротником, застегнутым на крючок. Он пожал нам руки, застучал палкой, отыскивая свободный стул.
— Сюда. — Нинка подвела его к табуретке.
— Так про что же спор, ребята? — повторил Курбанов.
Самарин обвел нас взглядом, усмехнулся.
— Волков вот в пекарню поступил. Похвастал: каждый день буханку будет иметь. А на базаре — сотня.
Курбанов помолчал.
— Трудно нам пока живется, ребята.
— Правильно! — подхватил Волков.
— Не торопись, — остановил его Курбанов, и стал говорить про неурожай в России, напомнил, что бывшие союзники сейчас крутят-вертят, что Черчилль не так давно речь сказал, в которой что ни слово — против нас выпад; но еще не позабылось и никогда не позабудется, как он распинался в своем уважении к советскому народу и прочие чувства изливал, слезные письма присылал Верховному, когда у них в Арденнах полный швах получился, теперь же воду мутит, американцев на нас натравливает, а они атомной бомбой похваляются; но уже разговоры пошли, что будет и у нас эта самая бомба, так что пусть бывшие союзнички не очень-то. А пока ремешки приходится стягивать, потому что атомная бомба и прочая оборона — не копейки и не рубли, а миллиарды. Если бы не такой оборот, то эти бы деньги на мирные цели пустили, и тогда, конечно, жизнь враз улучшилась бы; но на нет, как говорится, и суда нет, не такое вынесли, сейчас еще ничего, жить можно.
— Так-то оно так, — процедил Волков. — Но…
— Сам решай, как жить, — перебил его Курбанов. — Ты не младенец, нянька тебе не требуется.
Самарин одобрительно кивнул. Волков вздохнул, стал мотаться по комнате.
— Зря ушел из института, — сказал ему Курбанов.
— Только и слышу: зря, зря! — с раздражением произнес Волков. — Даже Таська про это твердит.
Нинка задумчиво сидела у окна. Вдруг она быстро встала, отошла.
— Жилин приехал, — сухо объявила она.
Волков подошел к окну, удивленно произнес:
— И Варька с ним. Центнера по два на себе тащат.
— У Гермеса тоже тяжелые вещи были, — напомнил я.
— Гермес — это Гермес, а Жилин и Варька — это Жилин и Варька! — отрубил Волков. Сложив руки рупором, крикнул: — Эй, смотрите не надорвитесь!
— Не балагань, — предостерег Самарин.
Я многое отдал бы за то, чтобы в нашей жизни не было ни Владлена, ни Жилина, ни таких, как Сайкин и Козлов. Я мог понять Игрицкого, потому что он был болен, но Варьку и Жилина — никогда. За лето я почти не вспоминал о них и вот теперь, увидев их, ощутил острую неприязнь. Я все еще продолжал жить теми мерками, которые приобрел на фронте, я только вживался в мирную жизнь, оказавшуюся совсем не такой, какой она представлялась мне на переднем крае.
Посмотрев на своих товарищей, я сказал сам себе: «В себя верю. В хороших людей верю. В добро и справедливость верю. И всегда буду верить в это, потому что хороших людей, добра и справедливости в жизни больше, чем подлости, гадости, лжи»…
Впереди были новые испытания, но я не представлял, какие…
19
За Самариным пришли ночью. Проснувшись от требовательного стука в дверь, я в первое мгновение ничего не понял — ошалело сел на кровати, уставился на смутно белевшую в темноте дверь. Электричество по-прежнему выключали в полночь, и я скорее услышал, чем увидел, как Самарин подошел к двери, спросонок спросил:
— Кто?
Что ему ответили, я не разобрал; окончательно проснулся лишь тогда, когда меня ослепил луч карманного фонарика. Заслонившись рукой, грубо крикнул:
— Не балуй!
Соскользнув с моего лица, луч деловито пошарил по кровати, рывком переместился на заваленный учебниками и тетрадями стол, задержался там и снова стал рыскать по комнате, перекрещиваясь с другим лучом — не таким ярким.