Я больше не мог прятать от Волкова глаза. С напускной грубостью сказал:
— Чего скалишься? Вернется Гермес и двинем к прокурору.
— Так-то лучше, — проворчал Волков и снял с плитки чайник.
Я с аппетитом умял огромный ломоть хлеба с колбасой, снова наполнил кружку, а Волков, позвякивая о стенки, все еще возил в стакане ложкой. Он сегодня определенно был какой-то не такой — без самоуверенности на лице, не сорил, как это бывало раньше, шуточками-прибауточками. Я решил, что на него так подействовало известие о Самарине, нарочито весело сказал:
— Обойдется!
— Ты о чем?
— О Самарине, разумеется.
Волков покрутил в стакане ложкой.
— Еще одна неприятность имеется.
— Какая?
Волков помолчал.
— Таська, конечно, мировая баба, но любовь была да сплыла. Заикнулся насчет аборта еще раз, а она — в рев. Приходится жениться, хотя и не хочется.
— Сам виноват! — жестко сказал я.
Волков вздохнул.
— Все мы, мужики, задним умом крепки.
Я осуждал Волкова, и в то же время сочувствовал ему. Мне и раньше казалось — к Таське он не испытывает глубокой привязанности, просто она понравилась ему чуть больше других женщин. Я подумал, что женитьба на Таське не принесет Волкову счастья, но вслух ничего не сказал — мой жизненный опыт в таких делах был равен нулю, я руководствовался не рассудком, а чувствами.
Вбежал Гермес — красный, вспотевший. Посмотрел на Волкова, возмущенно сказал:
— Я, как дурак, по городу бегаю, а он вон где.
— Уже час сижу.
Спокойный тон рассердил Гермеса еще больше. Он хлопнул себя по ляжкам, с надрывом крикнул:
— Надо что-то делать, а они чай пьют.
— Не вопи! — сказал я. — Сейчас к прокурору пойдем.
— К прокурору?
Волков кивнул.
— Самое верное дело.
— Пошли! — Гермес рванулся к двери.
Волков рассмеялся, кинул ему полотенце.
— Сперва умойся. Как мышь, взмок.
Гермес стер с лица пот, с веселым ужасом сообщил:
— Жара — даже асфальт плавится.
Заасфальтированных улиц в Ашхабаде было немного, и только в центре. Таська жила на противоположном от общежития конце города, пекарня, где работал Волков, находилась около базара, и я понял — Гермесу пришлось помотаться. Захотелось узнать — видел ли он Таську. Несмотря на наши просьбы, Волков до сих пор не познакомил нас. Я решил, что теперь он обязательно отложит регистрацию брака, спросил об этом вслух.
— Конечно, придется повременить, — ответил Волков. — А то получится вроде пира во время чумы.
Гермес устремил на него взгляд.
— Женишься?
— Собирался. Теперь — отсрочка.
Волков произнес эти слова с явным облегчением, и я подумал, что, если они когда-нибудь распишутся, Таська будет самой несчастной женой.
21
Республиканская прокуратура находилась в центре города в каменном одноэтажном доме. Справа были открытые настежь ворота — виднелась черная «эмка» с вмятиной на дверце, таратайка с бессильно опущенными оглоблями, стожок сена, накрытый куском толя; слева темнела металлическая ограда. На фасаде было четыре окна — узких, как амбразуры, и дверь, высокая и массивная, с тяжелой медной ручкой в виде кольца. На поблекшей, когда-то ослепительно белой доске, привинченной к стене, было написано по-русски и по-туркменски: «Республиканская прокуратура». Под дверью, образуя небольшой прямоугольник, лежали каменные плиты с прозеленью в щелях, чугунная урна для мусора стояла около ворот, и Волков, задумчиво почесав подбородок, сказал:
— Не поймешь, где вход — с улицы или со двора.
Гермес уверенно направился к двери. Она была на пружине, открылась с трудом.
Внутри было прохладно, безлюдно, тихо. От небольшого холла с одиноко стоящим столом ответвлялись коридоры — два коротких и один длинный. В самом конце длинного коридора было окно — единственный источник света. Мы хотели поговорить с прокурором республики и, постучавшись в одну дверь, спросили, как его найти.