— За что боролись? — сказал Волков, и было непонятно — шутит он или говорит всерьез.
Я подозвал официантку, попросил побыстрее накормить нас. Хотелось кричать от душевной боли. Слова Волкова — «за что боролись» — вдруг приобрели для меня самый прямой смысл. Я мысленно окинул взглядом три послевоенных года и подумал, что радостными в них были только мгновения: мирная жизнь складывалась совсем не так, как это представлялось мне на фронте. Я не собирался мириться с равнодушием, жестокостью, черствостью, ненавидел тех, кто постоянно лукавил, лгал, говорил одно, а думал другое. Хотелось видеть всех хороших людей счастливыми, и в душе я страдал, потому что считал себя хорошим человеком, но был несчастлив. Часто уверял себя, что счастливее меня никого нет, а внутри все протестовало. Синеокая женщина, с которой я сблизился на Кавказе, Алия, такая красивая, по-прежнему жили в моем сердце. Я часто сравнивал их, спрашивал себя — разве я не любил и не был любим? Иногда казалось — да, иногда — нет. Что ожидало меня впереди? Жить одним часом, одним днем я не мог, хотя Волков и утверждал, что это самое правильное…
Из столовой мы вышли через час. Шафрановое солнце висело над горизонтом, как огромный огненный шар, но в воздухе уже чувствовалась прохлада, едва уловимая, и я, стараясь отключиться от невеселых мыслей, стал думать, как хорошо и легко будет дышаться ночью. Не сговариваясь, мы свернули в тенистую аллею, сели на первую попавшуюся скамью.
— Как считаете, мальчики, сделает что-нибудь прокурор или Самарин так и останется там? — спросила Нинка.
— Владимир Иванович хорошее впечатление произвел, — уклончиво ответил Волков.
Я подтвердил — очень хорошее.
В конце аллеи появился Жилин. Потоптался, неуверенно направился к нам. Волков сузил глаза, Нинкино лицо сделалось непроницаемым, Гермес удивленно моргнул. Я вспомнил, что сообщил Жилин, поспешно сказал:
— Он считает — Варька на Самарина донес.
— Глупости! — воскликнула Нинка.
Волков отпихнул ногой камушек.
— Варька — еще тот гусь!
Подойдя, Жилин спросил меня:
— Знают?
— Только что рассказал.
— Долго же ты телился. — Избегая смотреть на Волкова и Нинку, Жилин перевел взгляд на Гермеса. — Я про Владленчика еще утром рассказал.
— Факты! — воскликнул Волков.
Жилин вздохнул.
— Чего нет, того нет. Но ходит Владленчик гоголем и рот до ушей тянет.
Волков рассмеялся.
— Может, он по облигации десять тысяч выиграл.
Жилин помотал головой.
— Тираж месяц назад был. Нутром чую — он!
— Чую, чую, — передразнил Волков. — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала.
Жилин изобразил на лице обиду.
— Хотите верьте, хотите нет.
— Мерзавец ты, Семочка! — неожиданно сказала Нинка.
Жилин опешил. Но быстро справился с растерянностью, снисходительно усмехнулся, давая понять нам, что Нинкины слова — женская месть.
— На этот раз промахнулся, — продолжала Нинка, прекрасная в своем гневе. Ее тонкие ноздри слегка раздувались, белое лицо побелело еще больше, рыжая прядь свернулась в тугое колечко, глаза были расширены. — Я тебя, как облупленного, изучила и вижу — врешь.
Жилин затравленно взглянул на меня, ожидая поддержки, но я уже почувствовал — Нинка права. Перевел глаза на Волкова, увидел перекошенные губы, хотел успокоить его, но он рванулся к Жилину, бормоча проклятия. Я повис на нем. Волков вырвался, что-то объясняя мне, но я боялся одного: догонит Жилина, изобьет, как это уже было, и тогда… Трудно было представить, что будет тогда.
Как только Жилин скрылся, я отпустил Волкова. Он начал ругаться, но Нинка сказала:
— Надеждин правильно поступил.
Волков огорченно сплюнул.
— Неужели не понимаете, черти, что этот недоносок хотел нашими руками какие-то счеты с Варькой свести?
Нинка кивнула.
— Наверное, так оно и есть. — Помолчав, она добавила: — Владлен, конечно, не сахар, но он всегда в открытую действует, а Семочка…
Волков нахмурился.
— Почти полгода с ним путалась.
— Подсчитал?
— Подсчитал! Бить тебя надо, да некому.
— Возьми и побей.
В этих словах была такая боль, что от удивления я даже рот разинул. Нинка рассмеялась.
— Смотри, птица влетит.
Волков кашлянул, исподтишка посмотрел на нее. Я вдруг вспомнил, как относился он к ней раньше, и понял, что она с каждым днем нравится ему все больше. Посмотрел на него и спросил:
— Будешь расписываться с Таськой или нет?
По Нинкиному лицу промелькнула тень. Волков проворчал: