— Очень.
Библиотекарша постучала карандашом по столу. Я пригласил Нинку пройтись.
По-прежнему припекало, но в воздухе уже ощущалась принесенная северным ветром прохлада. Деревья стали похожими на костры, в поднебесье, раскинув крылья, парили беркуты.
— Правда, что Самарин академический берет?
— Правда.
— Слышала, он с каким-то попом снюхался.
— От кого слышала-то?
— Жилин сказал.
— Морду ему набить надо.
— Уже постарались.
Я приосанился. Нинка удивленно воскликнула:
— Неужели ты?
— Я.
— Вон оно что… А я думала — он сильней тебя.
— Индюк тоже думал, — проворчал я: было неприятно, что Нинка считает Жилина сильней меня.
Она рассмеялась.
— Что не поделили-то?
— Сволочь он и трепач!
— Значит, соврал про Самарина?
Я подумал, что рано или поздно Нинка узнает правду, и рассказал ей все.
— Даже не верится, — пробормотала она, когда я кончил.
— Ему хочется самому во всем разобраться.
Нинка помотала головой. Ее волосы слегка растрепались, стали похожими на язычки огня.
— Обязательно скажу ему, чтоб не дурил!
— Все гораздо сложнее.
Нинка возразила, и я понял, что мы смотрим на душевное состояние Самарина разными глазами.
Вечером пришел Волков, пригласил нас в гости.
— Хорошо будет. Таська пирогов напечет.
— А свадьба когда? — спросил Гермес.
Волков сразу поскучнел.
— Это дело обмозговать надо.
Самарин усмехнулся.
— Долго же ты мозгуешь.
— Семь раз отмерь, один отрежь! — с вызовом сказал Волков.
Самарин снова усмехнулся.
— Придешь? — обратился к нему Волков.
— Постараюсь.
— Да или нет?
— Боюсь настроение вам испортить.
— А ты не бойся!
Я пообещал уговорить Самарина, спросил Волкова — пригласит ли он Нинку.
— Хотелось бы, — сказал Волков, — но Таська такой вой поднимет, что даже чертям тошно станет.
Гермес рассмеялся. Волков виновато хмыкнул, «Таська, видать, крепкий орешек», — с невольным уважением подумал я. Неожиданно вспомнил о свидании с Алией; сказал Волкову, что не смогу прийти.
— Обижусь! — предупредил он.
— Завтра свидание.
— Перенеси.
— Как?
— Сбегай к ней и скажи: так, мол, и так.
— Поумней что-нибудь придумай.
Волков поскреб подбородок.
— С ней приходи!
— А Таська?
— Соображай! Ведь Алия твоя девушка, а не моя.
Я подмигнул ему.
— Значит, она тебя только к Нинке ревнует?
Волков хохотнул, стал расхваливать Таськины кулинарные способности…
26
Алия долго уточняла, кто будет в гостях, тотчас успокоилась, когда я сказал, что придут только свои. Важный разговор я решил отложить — интуиция подсказала: мы обязательно поссоримся, если я начну сейчас. Еще час назад я думал, что Алия, всегда такая осторожная, не рискнет войти в чужой дом, и удивился, когда она согласилась. Ей, наверное, надоело слоняться по темным улицам, то и дело оглядываться и, услышав шаги, замирать. Кроме того, ей хотелось познакомиться с Таськой, о которой я впервые рассказал еще в прошлом году. Алия никогда не говорила мне об этом, но можно было предполагать — она хочет познакомиться с Таськой.
Мы пошли в обход — в центре нам наверняка встретилась бы приятельница или родственница Алии. Мне иногда казалось, что все, ашхабадские азербайджанцы знают друг друга в лицо. Когда я спросил — так ли это, Алия кивнула и добавила, что все ашхабадские азербайджанцы — дальние родственники, седьмая вода на киселе, но все же родственники.
Было душно и непривычно тихо. За дувалами топтались овцы, жалобно блеяли. Позвякивали цепями собаки, провожали нас тявканьем, переходящим в скулеж.
Поднявшись по крутой лестнице с шаткими перилами, мы очутились на тесной площадке с двумя одинаковыми дверями. На одной из них была выведена мелом цифра «5». Я уверенно постучал в эту дверь.
Таська оказалась миловидной женщиной с чуть раскосыми глазами, с ямочкой на пухлом подбородке. Под простеньким фартуком, надетым поверх нарядного платья, горбился живот, и я подумал, что очень скоро, может быть сегодня, Волкову придется сказать Таське да или нет. Еще несколько минут назад я хотел, чтобы он и Нинка были вместе, а теперь решил: «Ребенок — это ребенок». Сам я был сиротой, не понаслышке знал, что это такое. Если бы был жив отец, то, возможно, моя жизнь сложилась бы по-другому. И как только я подумал так, сразу же стало совестно: мне вроде бы нечего было роптать на судьбу. Но в последнее время меня не покидало чувство какой-то неудовлетворенности, внутренней тревоги. Иногда это стихало, иногда становилось так пакостно, что хоть волосы рви. Я пытался объяснить сам себе, почему постоянно меняется настроение, однако убедительного ответа не находил. Почему-то казалось: если бы не история с лейтенантом и не Алия, то у меня не было бы повода унывать. Но так только казалось. Все чаще и чаще возникала мысль: неудовлетворенность собой, внутренняя тревога — результат того несбывшегося, что на фронте представлялось вполне реальным. Я хорошо помнил, как там, на фронте, даже в самые тяжелые дни я не переставал мечтать, верить, надеяться. О чем я мечтал? Во что верил? На что надеялся? Вспоминать об этом было смешно — такими детскими, наивными казались мне былые мечты. Но тогда я искренне верил, что после войны, когда смолкнет орудийный гул, высохнут слезы и в глубоких воронках пробьется молодая травка, наша жизнь станет прекрасной и удивительной. За три послевоенных года я почти каждый день убеждался в обратном и продолжал убеждаться в этом. Да, мирная жизнь разрушила фронтовое братство. Человек, арестовавший Самарина, тоже был фронтовиком — это подтверждала орденская планка на его груди. Он, видимо, честно и храбро воевал, может быть, даже совершил подвиг, а теперь стал жертвой чьей-то преступной воли, рожденной или жестокостью, или страхом, или еще чем-нибудь, недостойным человека. Как все сложно и непонятно было в мирной жизни! Память хранила детство, казавшееся волшебной сказкой, потом был фронт — страх, грубость, кровь, но и ощущение своей значимости, причастности к судьбе Отчизны. Теперь же я чувствовал себя бесполезной, гонимой ветром песчинкой. Мысленно осуждая Самарина, я понимал его душевное состояние, потому что тоже нуждался в опоре, но не в той, которую он избрал себе…