Алия сидела около меня, наши плечи часто соприкасались. По моему телу тогда пробегал ток и возникала надежда, что она наконец согласится стать моей женой. Алия смеялась, не поглядывала, как это бывало раньше, на маленькие часики. Через несколько минут выяснилось: муж в командировке, а свекровь и другие родичи уехали на какие-то торжества в Фирюзу. «Значит, впереди у нас целая ночь», — обрадовался я и дал понять это взглядом Алии. Она улыбнулась, и я чуть не рассмеялся от нахлынувшего на меня счастья, тотчас же решил: все плохое, что было в моей жизни, — дурной сон, теперь начнется другая полоса. Захотелось, чтобы все — Самарин, Волков, Гермес, Таська, Алия и, конечно же, Нинка — тоже были бы счастливы. Я вскочил и, расплескивая водку, предложил выпить за наше будущее. Все оживились, потянулись ко мне рюмками, только Самарин чуть помешкал.
Таська что-то сказала Волкову. Он кивнул, вынес из соседней комнаты новенький патефон, держа его на вытянутых руках.
— Осторожней, — сказала Таська, и я понял: патефон — ее гордость.
Оттолкнув Волкова, Таська сама покрутила ручку, сама поставила пластинку, опустила на нее иглу. Мы с грохотом отодвинули стулья.
— Кавалеров навалом, а женщин с гулькин нос, — проворчал Волков.
Таська метнулась к двери и, спустя несколько минут, в комнату вошли две девицы. Припухшие веки, косынки на головах, наспех накрашенные губы подтверждали — Таська подняла их с постели. Девицы были не ахти — кругленькие мордашки, выщепленные брови, губы сердечком. Они долго отнекивались и конфузились, когда Таська налила им по стопке, потом лихо выпили, помахали ладошками в рот, наскоро закусили и принялись танцевать.
Я танцевал с Алией. От нее пахло дорогими духами, а мне казалось — так хорошо пахнет ее кожа и волосы. Сравнивал Алию с девицами, самодовольно думал: «Они и в подметки ей не годятся».
С девицами танцевали Волков и Гермес, с Таськой — Самарин. Он что-то говорил ей, но она не слушала — ревниво поглядывала на победно раздувавшего ноздри Волкова. Я только сейчас увидел, что он в обновке — в коричневых штиблетах с дырочками. Самарин был в стоптанных полуботинках. Таська щеголяла в лакированных «лодочках». Я отметил про себя, что беременность совсем не портит ее.
Через некоторое время Волков предложил поменять партнерш — ему, видимо, наскучило танцевать с одной и той же. Самарин сразу пригласил Алию, Волков подошел к девице, с которой танцевал Гермес, я положил руку на Таськино плечо. Покосившись на Волкова, она тихо сказала, что Верка не таковская, что с ней этот бабник — Таська так и сказала «этот бабник» — вытянет два номера: пустой и порожний. Я кашлянул.
— Изменяет?
Таська всхлипнула.
Было душно. Подведя Таську к окну, я остановился, но разгоряченное лицо не ощутило даже намека на прохладу. Где-то совсем близко выла собака — тоскливо и обреченно. Удивленный этим, я сказал Таське, что собака, должно быть, предчувствует что-то.
— О чем разговор? — крикнул Волков.
Таська объяснила.
— Пора расходиться, — сказал Самарин.
— Время еще детское, — возразил я и начал лихорадочно соображать, где бы уединиться с Алией.
На столе был хаос — недопитые бутылки, тарелки с остатками еды, надкушенные пироги. Девицы позевывали, прикрывая ладошками рты, Гермес чему-то улыбался, Алия, была серьезной, Таська обмахивалась газетой, Волков вытирал носовым платком потное лицо, в глазах Самарина вдруг снова появилась грусть.
— Чего сник? — спросил я.
Он вяло улыбнулся.
— Сердце щемит.
— Поменьше думай о разной ерунде.
— Не получается.
Впереди у меня была целая ночь и я воскликнул:
— Все наладится, лейтенант! Вот увидишь, наладится.
Как только я сказал это, послышался гул, пол качнулся, как палуба корабля, с потолка посыпалась штукатурка, на стенах появились, увеличиваясь с каждым мгновением, трещины. Я увидел расширенные от ужаса глаза Алии, Таську, обхватившую руками живот, перекошенный рот Гермеса, готовность действовать на лице Самарина, внезапно протрезвевшего Волкова, услышал истошный визг девиц, ощутил страшную боль и потерял сознание…
Я очнулся и долго не мог понять, что случилось и где я. Почудилось — мертв, но боль в плече вернула меня в действительность. Было темно и тихо, так тихо, что я услышал собственное дыхание — прерывистое, с присвистом. Возникло лицо Алии, Таська, Самарин, Гермес, Волков. «Атомную бомбу сбросили», — решил я и подумал: снова придется надеть шинель, стынуть в окопе, подниматься в атаку. Я не хотел ни убивать, ни быть убитым, не сомневался — так скажут все, кто был на передовой, помянул бранным словом тех, кого в газетах называли поджигателями войны. Хотел встать, но стукнулся обо что-то твердое. Над головой угрожающе треснула доска, посыпались, колотя тело, какие-то обломки, потек песок.