— Что тут происходит?
Я похолодел, а Тоська сыпанула мелким, сухим смешком, словно горох на пол бросила:
— Да ничего, товарищ лейтенант! Все в порядке, товарищ лейтенант! Разговоры разговариваем, товарищ лейтенант!
— Анекдоты небось?
Тоська похлопала глазами, на всякий случай одарила лейтенанта улыбкой.
Коркин засопел. Потоптался и ушел.
— Забавный мужик, — сказал Тоська, проводив его взглядом. И больше ничего не добавила. Я так и не понял, как она относится к Коркину.
Сконфуженный, я старался не глядеть на нее. Тоська неожиданно рассмеялась:
— Порученьице выполнишь, кавалер?
— Какое?
— Пустячок. — Тоська отсчитала десять селедок, завернула их в газету. Сунув сверток мне, сказала свистящим шепотом: — Тут базарчик есть. За углом! Продай. Штука — пятнадцать рублей. За такую цену с руками вырвут.
Портить отношения с Тоськой не хотелось. Продавать — тоже. «Это — воровство, — стал я взвинчивать себя. — И кого обкрадывает? Не пойду продавать!»
Так и заявил Тоське.
— Дурак! — спокойно сказала она. Развернула селедки, бросила их в металлический чан. — Ступай дрова колоть. И благодари бога, что я Коркину не пожалилась…
После обеда я рассказал об этом ребятам.
— М-да, — бормотнул Ярчук.
— Каждый живет, как умеет, — сказал Паркин.
— Как ты? — Петров усмехнулся.
— Меня не трожь! — вспылил Паркин. — Меня Коркин уважает.
— Что будем делать, мужики? — Ярчук поскреб затылок.
— Надо ротному доложить, — сказал я.
— Бесполезно! Старухину сейчас не до нас. Он даже петь перестал.
Действительно, старший лейтенант уже давно не предлагал нам спеть. Стал он другим: улыбался реже, часто морщил лоб, словно думал о чем-то. Поговаривали, что под него копает Коркин.
— Я сам слышал, — вспомнил Ярчук, — как Коркин советовал ротному нажимать на нас, чтобы сок тек.
— Ну, а Старухин? — спросил я.
— Старший лейтенант жалел нас, говорил, что мы еще не сформировались, что нам по семнадцать только.
— А Коркин?
— Рявкнул: «Они — солдаты!» Старухин тут же вопросик кинул: «А разве солдаты не люди?» Коркин брови сдвинул: «Солдаты — это солдаты».
— А я видел, — сказал Колька, — как Коркин нашему старшине какую-то бумажку подсовывал, требовал подписать ее.
— Ну?
— Старшина сказал: «Тут про командира роты неправильного много», — и поставить свою подпись отказался.
Мы посудачили минут пять, потом Ярчук предложил сходить к старшине.
— Правильно! — одобрил Колька. — Он мужик хоть и взрывной, но справедливый.
Подойдя к каптерке, осторожно постучали в дверь.
— Чего, как мыши скребетесь? — раздался голос старшины. — Входите!
Старшина сидел на табуретке, подперев рукой щеку. Не изменив положения, посмотрел на нас затуманенным взглядом. «Нездоровится ему», — догадался я.
— Докладывай, Саблин, — сказал Ярчук.
Я доложил.
Старшина фыркнул:
— Тоже мне — Дон-Жуан.
Ребята рассмеялись. Старшина почесал плечо:
— Придется к Коркину идти: он у нас начпрод по совместительству.
Коркин выслушал старшину. Покосившись на меня, сказал:
— Тося — хороший повар. И человек неплохой. Раньше на нее жалоб не было. Может быть, Саблин ошибся?
— Никак нет, товарищ лейтенант! — ответил я.
Коркин сдвинул брови:
— Разберусь!
В тот день на вечерней поверке Казанцева не было. Я решил, что он слег, и дал волю воображению. Представил себе, как после разговора с Коркиным старшина пришел в каптерку, тяжело опустился на табуретку. Его голова наливалась свинцом, по телу пробегала дрожь — предвестница приступа. Я считал Казанцева честным, справедливым человеком и решил, что внутри у него, должно быть, все клокотало: он воочию убедился, что нарушается инструкция, согласно которой солдатам полагается определенное количество продуктов — ни грамма больше, ни грамма меньше. Если бы инструкция предусматривала другую раскладку, более скудную, то Казанцев, наверное, не возмущался бы, потому что все инструкции были для него священны, неуклонно выполнялись им. Из-за пристрастия к инструкциям над старшиной многие посмеивались. Казанцев знал об этом, но «перевоспитаться» не мог, а может, не хотел — он считал инструкции основой воинской службы, о чем заявлял неоднократно.
Перед отбоем, прихватив меня с ведром и шваброй, Коркин стал толкать речь. Мимо пробегали солдаты. Одни усмехались, другие сочувствовали мне. Я слушал лейтенанта вполслуха. Он заметил это, рассердился, влепил мне три наряда вне очереди.