Жизнь моя, нелепая и долгая,
мне ль забыть о родине мечту —
ту, что злыми силами оболгана,
ту, что загоняют в темноту?
Освети мне дни, чтоб я не мучился,
чтоб не полз на ощупь в пустоту!
Я не знаю горше этой участи.
Мне такая жизнь невмоготу.
Пересыльный лагерь
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Суп без соли, судьба без прикрас.
И воды не дают покамест.
Соликамск.
Ты знаком мне из географии:
солнце раннее, школьный класс.
Ты — замком в моей биографии,
солью в раны мои — Соликамск.
Тут, понятно, не хлебосолье —
не до отдыха и услад.
На засолку нас всех — в Усолье,
в зашифрованный Усольлаг.
Мы идем под конвоем парами.
Скользкий наст.
Как ты кос и черен хибарами,
Соликамск!
Сотни сказок в сердцах оборваны,
сотни ласк.
Мы — безликие, мы — покорные,
Соликамск.
Соликамск. Ни соли, ни Камы.
Сколько нас тут прошло по векам?
Сколько нас, таких неприкаянных,
Соликамск?
Однонарнику
Попраны и совесть, и свобода.
Нас загнали в беспредельный мрак.
Ты сегодня «сын врага народа».
Я из плена, то есть тоже враг.
Я не, знал того, что нас так много
и что здесь хоронят без гробов.
Я не знал, как широка дорога
в этот мир голодных и рабов.
Много нас, усталых, но упрямых.
Много нас, растоптанных в пыли.
Жизнь есть жизнь,
мой друг Камил Икрамов.
Лагеря Сибири — соль земли.
Ныроб
Во рту пересохло. В ногах заныло.
Третьи сутки пешком. Ерунда.
Наверно, на Ныроб, а может, за Ныроб.
А впрочем, не все ли погано, куда?
Ведут нас по синему снегу на Ныроб.
Осатанеешь в снегах от ходьбы.
На Ныроб, на рынок! Вот рифмою было б!
Невольничий рынок! На Ныроб, рабы!
Кровавыми каплями — зимняя клюква.
Наверное, летом бывают грибы.
Мы в школе читали когда-то по буквам:
«рабы — не мы, мы — не рабы».
Ныроб — старая царская ссылка:
здесь содержали большевиков.
Хотелось бы знать нам, какая сила
крутит вспять колесо веков?
А может, пролезло фашистское рыло, —
ему мы обязаны ролью врагов?
Ныроб. Ныроб. Ныроб. Ныроб.
Норов. Порох. Шорох шагов.
Кто из нас фашист?
На нижних нарах
дремлю, голодный.
На верхних нарах —
в хмелю уголовник.
Лагерный барин — сыт, форсист.
Лает мне: — Фраер, не спишь, фашист?..
Ему — амнистия, свобода выдана.
А мне — комиссия: на инвалидную!
Нашли дистрофию,
признали пеллагру.
Тут все мы такие —
пожалуй, пол-лагеря.
А он — он вор, лагерный бог.
Кто я ему? Вол. Кто он мне? Волк.
Я шел на войну
и падал в плену:
платил за него —
за хлеб, за вино.
Я был на счету у конвоя эсэс.
Он был на счету у милиции.
И вот я здесь. И вот он здесь.
Подводим черту. Умилительно!
Черта? Ни черта!
Ну что здесь к чему?
Он мне не чета.
Не чета я ему!
— А нам доверие! — хрипит он гордо.
Эх, нары верхние, палата лордов!
Он, сильный, повыше.
Я, хилый, пониже.
Он, видно, не слышал
о Фридрихе Ницше.
А то б, удивлен, он узнал бы, ершист,
что именно он, а не я, — фашист.