где в ссадинах
и с ликом скорбно-гордым, —
в чертах чела
окаменела грусть, —
с захлестнутым
тугой веревкой
горлом,
в горлатной шапке,
в охабне просторном
на виселице
вздернутая Русь.
И там,
в неиссякающем безмолвье,
от эшафота в ста шагах,
одна,
глядит Мария,
встав у изголовья,
в колодец
вырубленного окна.
Она вздохнула — боль.
Опять ей сон
все тот же снился,
будто в муке
на дыбу
с хрустом
поднят он…
И руки обломились на роброн,
тоскующие
мраморные руки.
А день встает
такой же, как вчерашний,
все так же,
как и в первый день, —
решетка узловатая
да башни
горбатая,
кочующая тень.
Все так же верен
утренней побудке,
застыл на четверть века —
в стужу,
в зной —
указом царским
в полосатой будке
к ружью
приговоренный
часовой.
Все так же
времени чеканя даты
на звоннице руками
каждый час,
прелюдию голландскую
солдаты
разыгрывают.
Звяканье ключа…
За дверью
надзиратели болтают.
Ночь бронзовая плавится.
Литая
луна дробится,
в облаках ползя.
Скорей!..
Как медленно светает…
О, это каменное равнодушье!
Безмерна ноша.
Горькая стезя.
Сломать бы стены!
Ветра!
Неба!
Душно!
Из-под ресницы
проросла слеза,
упав на угловатую подушку.
И в тишине
глухого каземата
зашлась навзрыд,
не в силах говорить…
Который месяц
видятся закаты
и ни на миг —
хотя б клочок зари.
Сюда, сюда, —
где страх, как малярия,
где вечность — миг,
а мука так длинна,
кусая губы,
ты вошла, Мария,
и встала у морозного окна.
А за окном,
а за глухой стеною —
качается и мечется пурга,
идут солдаты,
вздрагивает хвоя,
гремят копыта,
падают снега.
А на земле
так близко воскресенье,
рукой подать,
несчастная моя,
до первых гроз,
до первого цветенья,
до первого удара соловья.
А по садам
опять грачи гнездятся,
капели
с крыш тесовых
точки бьют.
Кто ей протянет руку попрощаться?
Стучит священник —
видно, причащаться,
на площади
палач и плаха ждут.
Как тяжелы здесь ржавые решетки,
как много скорби
в каменных стенах.
— Но кто это?
Весь в черном, с чашей…
Ах!..
Как изваяние,
щипая четки,
к тебе во мгле
склоняется монах.
— Покайся, грешница!
Вот крест Господень,
прими отдохновение души.
Какие ж
злодеянья преисподней
лукавый
сердцу бабьему внушил!
Вкуси же тела,
выпей кровь Христову,
ты, недостойная,
ты тяжкий крест неси.
А может быть…
Наследника престола
ты вытравила?
Боже, упаси!..
— Нет-нет! —
и горестные слезы…
Тихо
монах уходит, дверь
он распахнул.
Она взглянула в коридор —
там лихо,
за ней
пришел
солдатский караул.