Камея
На склоне гор, на склоне лет
Я выбил в камне твой портрет.
Кирка и обух топора
Надежней хрупкого пера.
В страну морозов и мужчин
И преждевременных морщин
Я вызвал женские черты
Со всем отчаяньем тщеты.
Скалу с твоею головой
Я вправил в перстень снеговой.
И чтоб не мучила тоска,
Я спрятал перстень в облака.
«Чем ты мучишь? Чем пугаешь?…»
Чем ты мучишь? Чем пугаешь?
Как ты смеешь предо мной
Хохотать, почти нагая,
Озаренная луной?
Ты как правда — в обнаженье
Останавливаешь кровь.
Мне мучительны движенья
И мучительна любовь…
«Модница ты, модница…»
Модница ты, модница,
Где ты теперь?
Как живется, ходится,
Гуляется тебе?
По волнам бегущая
Через все моря,
Любимая, лучшая,
Милая моя.
В море ли, на острове,
В горе ли, в беде —
Платья твои пестрые
Видятся везде.
Следом горностаевым
Прыгаешь в снегах,
Со снежинкой, тающей
На сухих губах.
Брезгуя столицами,
В летнюю грозу
Скачешь синей птицею
По ветвям в лесу.
И на перьях радуга,
И в слезах глаза…
Повидаться надо бы
Д
онельзя — нельзя!
«В этой стылой земле, в этой каменной яме…»
В этой стылой земле, в этой каменной яме
Я дыханье зимы сторожу.
И лежу, как мертвец, неестественно прямо
И покоем своим дорожу.
Нависают серебряной тяжестью ветви,
И метелит метель на беду.
И в глубоком снегу, в позабытом секрете
И не смены, а смерти я жду.
Баратынский
Мы втроем нашли находку —
Одинокий рваный том,
Робинзоновой походкой
Обходя забытый дом.
Мы друзьями прежде были,
Согласились мы на том,
Что находку рассудили
Соломоновым судом.
Предисловье — на цигарки,—
Первый счастлив был вполне
Неожиданным подарком,
Что приснится лишь во сне.
Из страничек послесловья
Карты выкроил второй —
Пусть на доброе здоровье
Занимается игрой.
Третья часть от книги этой —
Драгоценные куски —
Позабытого поэта
Вдохновенные стихи.
Я своей доволен частью
И премудрым горд судом,
Это было просто счастьем —
Заглянуть в забытый дом.
«Февраль — это месяц туманов…»
Февраль — это месяц туманов
На северной нашей земле.
Оптических горьких обманов
В морозной блистающей мгле.
Я женской фигурою каждой,
Как встречей чудесной, смущен.
И, точно арктической жаждой,
Мой рот лихорадкой сожжен.
Не ты ли сошла с самолета,
Дороги ко мне не нашла.
Стоишь, ошалев от полета,
Еще не почувствовав зла.
Не ты ли, простершая руки
Над снегом, над искристым льдом,
Ведешь привиденье разлуки
В заснеженный маленький дом.
«Память скрыла столько зла…»
Память скрыла столько зла —
Без числа и меры.
Всю-то жизнь лгала, лгала,
Нет ей больше веры.
Может, нет ни городов,
Ни садов зеленых,
И жива лишь сила льдов
И морей соленых.