И мы все бродим там — мы те же и не те,
Как бродят призраки, видения, фантомы;
О, двойственная жизнь — очами в светлоте,
А умозрением — во мраке незнакомом.
Тьма, тьма везде! Эреб! Зияющая тьма!
Круженье черных звезд и черных электронов.
В фантасмагории — безумие ума,
Но в том безумии — неистовство законов.
Плиний Старший
Г. Н. Перлатову
Ты скипетр нес природы изученья
И созерцал торжественно один,
Как погибали в лаве изверженья
Помпея, Геркуланум и Стабин.
Ты наблюдал за свистопляской фурий
И не закрыл внимательнейших глаз,
Когда в тебя ниспровергал Везувий
Кипящий дождь и ядовитый газ.
Ты устоял пред бредом бездны черной,
Глядел в нее, не отвратив лица:
Познанья Гений — истинный ученый
Был на посту до смертного конца.
«Он был открыт из недр земли великой…»
Он был открыт из недр земли великой —
Близ тихих вод священного Илисса —
Осколок величайшего искусства,
Обломок торса: две прекрасных груди;
Одна прикрыта тканью легковейной,
Нагая же, как яблоко, округла,
Налита материнством первородным,
Насыщена безмерностью любви…
От времени, от солнца и дождей
Обломок мрамора стал бледно-желтым,
Точь-в-точь похожим на живую плоть,
С чистейшим благородством линий,
Как воплощенье вечной красоты.
И кажется, что каменная грудь
Живет живой, до краю полной жизнью:
Вот-вот она поднимется сейчас,
Вберет в себя благоуханный воздух,
Торс дивный оживет, зашевелится,
В афинянку чудесно превратясь.
Две буквы
Над старым, позабытым уж стихом
Стоят две буквы — милой девы имя,
И сердцу говорят они тайком;
Ее уста сливалися с моими.
Давно в могиле превратились в прах
И тела шелк, и синих глаз сиянье,
И только лишь в одних моих стихах —
В моих стихах — ее существованье
Еще продлиться может краткий срок:
Всему предел положен справедливый!
О, этих букв я вычеркнуть не мог,
Окаменев в кощунственном порыве!
«Как сладостно не быть — распасться в вещество…»
Как сладостно не быть — распасться в вещество,
Во прах, в материю, все помыслы утратить,
Все чувства потерять, и духа естество
Изъять из злобных и кромсающих объятий!..
Уйти в бездумный тлен! Сокрыться от лучей
Черносжигающего, черствого светила
И стать ничем, в безлунной тьме ничьей,
Дабы небытие всецело поглотило.
Ты был иль не был там, а сумма всё одна:
Чередование восторгов и забвений
На древнем кладбище, куда схоронена
Всеразъедающая горечь вожделений.
Мера жизни
Часами я сижу за препаратом
И наблюдаю жизни зарожденье:
Тревожно бьется под живым субстратом
Комочек мышц — о, вечное движенье.
Движенье — жизнь. Сложнейший из вопросов
Но все догадки — всуе, бесполезны.
Возникло где? Во глубине хаосов?
Пришло откуда? Из предвечной бездны?
Бессилен мозг перед деяньем скрытым:
Завеса пала до ее предела:
Здесь времена космические слиты
В единый фокус — клеточное тело.
Я тон усилил до органной мощи
Катодной схемой, — слышу ритмы струек:
Несуществующее, а уж ропщет!
Неявленное, а уж протестует!
Должно быть, жизнь — заведомая пытка —
В зародыше предвидит истязанье:
В развертыванье жизненного свитка
Звучит по миру жгучее страданье.