Карты
С колоды карт
При сдаче
И мне туза не снять.
И мне уже не знать,
Как Германну,
Удачи.
В колоде карт игральных
Нет для меня тузов,
А — символы лесов,
Или морей полярных.
Но что ж сниму с колоды,
К тем картам приучась?
Мне б
Вдохновенья час,
Чтобы осилить годы.
Камень
Заброшен недоброй рукою,
Несусь и несусь по кривой…
О, как от тебя далеко я! —
Без слов, без тепла, но живой.
Вот так же в пространстве несется
Отторгнутый камень-болид:
При встрече с другим распадется,
Не вспыхнет и не прошумит.
Болезнь
Сергий — львенок.
Что не бывало с этим бедным телом? —
с морской волной играло в ноябре
и, насладясь, опять борьбы хотело
и радости в игре.
Под знойным солнцем бронзой наливалось,
морозом пахло — только что с крыльца,
и никогда не ослабляла вялость
скуластого лица.
Навстречу всем богам и всем ударам
вокзальных толп, вращению Земли
шла молодость — и, надо быть, недаром:
с ней силы чувств росли!
Зверенок добрый именем Сергея
овладевал — и с именем — душой
все радостней, разумней и светлее,
как лаской брат меньшой.
И как узнать? Не узна
ю. Оно ли —
вот это тело? Сломлен? Болен? Стар?
Чужие голоса — источник боли,
не только что удар…
Где гордость имени? Одно прозванье.
Но ты не верь, по-прежнему зови!
Ты слышишь ли меня?
Боль. Даль. Существованье
без имени, без жизни, без любви.
«Под Троицу с базара принесли…»
Под Троицу с базара принесли
Камыш и пряник с леденцом. Травою
Пол выстлали — и в комнате моей
Запахло яблоками и весною.
А я лежу под белым образком,
И надо мной лампадка догорает.
Читают мне, как в Угличе царевич
Зарезан был по воле Годунова,—
И сыростью от скошенной травы
Повеяло, и зайчик вдруг запрыгал…
Потрескивает лишняя лампадка.
А я слежу, как солнце золотится
На волосах склоненной, грустной мамы,
И думаю: у Дмитрия, наверно,
Такая чистая и нежная была —
Разрезанная золотилась шейка.
Бедняжка Митенька!
Врачу
Приблизься, человек: перед тобой страданье.
Прислушайся ко мне — шум жизни приглушен.
Не спрашивай моих богатств, исповеданья,
А сам себе скажи: «Во человецех он».
И человек приник к другому человеку,
К его дыханию, журчанию крови —
Во имя человечности и той любви,
Что нам светлит чело от веку и до веку.
Ты брат, сестра ли мне — не спрашиваю тоже.
«Во человецех ты», — сын или дочь земли…
Коснись своей рукой до воспаленной кожи,
Не только плоть мою — и душу исцели.
Совесть
Всё к мужеству, к твоей любви взываю,
А жертв уже так много,
Невольная заступница перед жестоким богом,
Душа моя живая!
Шел март… На третье в ночь…
Да! С этой даты
И начат счет — начало тех начал,
В которых голос совести звучал,
Как первой битвы дальние раскаты.
И это всё, чем мог ответить: совесть.
И с нею мать ее — сама душа.
Всё, чем я жив, что трудно, не спеша,
Когда-нибудь свою откроет повесть.
Но подвиг свой, как вервие суровое свивая,
Ты и сама узнала много…
Не правда ли?
О, добрая ответчица перед жестоким богом,
Заступница, подвижница живая!
Прости меня! Обдай дыханием у милого порога.